20 октября 1816 года О’Мира записал, что Наполеон (Лоу настаивал, чтобы тот назывался в отчетах «генералом Бонапартом») пожаловался на «разрыхление десен, которые… при легком нажатии кровоточили; лицо бледнее обычного»{3119}. Позднее у Наполеона отмечены: «затруднение дыхания» (21 октября), «отечность и похолодание нижних конечностей» (10 ноября), «нерегулярные приступы нервической головной боли, которым он подвержен уже несколько лет… Легкая диарея» (5 марта 1817 года), «некоторая припухлость щеки и покраснение десен» (28 марта), «припухлость щеки… чрезвычайно болезненная» (30 июня), «сильный катар» (3 июля), «отечность вокруг щиколоток… плохой сон по ночам и частые позывы к опорожнению небольшими порциями» (27 сентября), ноющая боль «в правом подреберье и такое же ощущение в правом плече», учащение пульса с 60 до 68 ударов в минуту, раздражение кишечника, боль в щеке и в боку (9 октября). О’Мира предположил: «Если болезнь продолжится или будет усиливаться, появятся все причины считать, что он переносит обострение хронического гепатита» (1 октября).
Осенью 1817 года Наполеон перенес единственную в жизни операцию: О’Мира вырвал ему зуб. К 9 октября у Наполеона появилась «ноющая боль в правом боку ближе к спине, чем ранее; отечность ног уменьшилась». «Болевое ощущение в правом боку сохраняется. Прошлой ночью у него проявлялись симптомы учащенного сердцебиения… довольно сильная боль под лопаткой, отдающая вниз в правый бок, что в определенной мере затрудняло дыхание… Вероятно, эту боль повлекло его продолжительное сидение вчера на ступенях террасы» (11 октября); «ноющая боль в правом боку и сонливость» (13 октября){3120}. Наполеон не умирал, но и здоров он точно не был.
К концу 1817 года Наполеон страдал от депрессии, а также от проблем с печенью, болей в желудке и, возможно, от гепатита Б. «Ночные мысли невеселы», – признался он Бертрану{3121}. При этом он, по-видимому, не думал всерьез о самоубийстве, хотя и предпринял попытку суицида в 1814 году в Фонтенбло и, возможно, в 1815 году в Елисейском дворце. Единственное свидетельство о том, что он мог обдумывать самоубийство на острове Святой Елены, получено из вторых рук спустя более полувека после его смерти и содержится в мемуарах (1877) Бэзила Джексона, любовника Альбины де Монтолон. Она утверждала, что Гурго на острове Святой Елены «говорил странно и… более чем намекал, будто Наполеон в разговоре с ним допустил самоубийство; это произошло, когда обсуждали гибель от угольных паров»{3122}. (При нагревании каменного угля [без доступа кислорода] выделяется угарный газ CO.) В самом деле, в 1818 году Наполеон писал мемуары, оставил мысль когда-либо увидеть родных, жаловался на ухудшение памяти и снижение либидо, был явно нездоров и часто страдал от боли. Кроме того, у Наполеона определенно хватило бы мужества покончить с собой, а слабая религиозность означала, что у него «нет химерического страха ада»{3123}. «Смерть не что иное, как сон без сновидений», – говорил он. И: «Из моего тела вырастет брюква или морковь. Я не боюсь смерти. На войне на моих глазах внезапно погибали люди, с которыми я в ту минуту разговаривал»[346]{3124}. «Есть ли у человека право убить себя? – вопрошал он в эссе “О самоубийстве” (1786). – Да, если его смерть никому не причинит вреда и если жизнь стала для него невыносимой»{3125}. Наполеон помнил, что и Сенека, и Плиний, и Марциал, и Тацит, и Лукан одобряли суицид{3126}. Тем не менее, когда в 1802 году гренадер Гобен покончил с собой из-за несчастной любви (второй за месяц случай), Наполеон издал строгий приказ: «Солдату следует знать, как преодолевать муки и тоску страстей; в умении неизменно выдерживать душевные страдания столько же настоящей храбрости, сколько ее в умении оставаться твердым под градом картечи. Поддаться тоске без сопротивления и убить себя, чтобы избежать душевных мук, подобно бегству с поле боя накануне поражения»{3127}.
Хотя современники Марка Порция Катона одобряли его самоубийство, Наполеон в своей книге о Цезаре рассуждал: «Но кому смерть Катона принесла пользу? Цезарю. Кому она доставила удовольствие? Цезарю. Для кого она была пагубна? Для Рима, для Катоновой партии… Он убил себя с досады, от отчаяния. Смерть его – слабость великой души, заблуждение стоика, пятно в его жизни»[347]{3128}. Возможно, на острове Святой Елены Наполеон не покончил с собой потому, что это доставило бы большое удовольствие его недругам. Сам он выразился так: «Требуется большее мужество, чтобы страдать, нежели чем погибнуть»{3129}. В июне 1817 года он заявил Малкольмам:
