И главное, Наполеон был стремителен, это важная черта его характера. Мы видели, как в июле 1807 года он всего за четыре дня добрался из Дрездена в Сен-Клу, в сентябре 1808 года – за пять дней из Парижа в Эрфурт, в январе 1809 года – за шесть дней из Вальядолида в Париж. Быстрота отличала и армии Наполеона – на марше и на поле боя. 29 августа 1805 года армия свернула палатки в Булонском лагере, а уже 5 октября начала окружение Мака на Дунае, в Ульме. Корпус Сульта за 20 дней преодолел 640 километров, Даву – 595 километров (не делая остановок на целый день), причем и в первом, и во втором случае не оказалось ни дезертиров, ни больных. «Активность, активность, быстрота!» – настаивал Наполеон в письме Массена в апреле 1809 года, и это типичнейшее его распоряжение. Лишь когда войско оказывалось слишком многочисленным для того, чтобы Наполеон мог лично проследить за всем, как случилось в России в 1812 году, оно теряло управляемость и способность к широким обходным маневрам, которые обеспечивали ему успех в прежние годы. К тому же Наполеон не заметил, как враги многому у него научились. Глубокие военные реформы эрцгерцога Карла в Австрии, Барклая де Толли в России и фон Шарнхорста в Пруссии стали не только данью его военному искусству, но и угрозой, слишком поздно осознанной во Франции. К 1812 году все европейские страны переняли корпусную организацию войск, а нововведения, обеспечивавшие Наполеону преимущество, копировались и временами даже совершенствовались.
В одной важной сфере – морском деле – Наполеон был почти совершенно не осведомлен. Хотя он и появился на свет в портовом городе, но никогда не разбирался в морской войне и даже после Трафальгара продолжал верить, что может построить флот вторжения и заставить Англию склониться, и тратил на это безнадежное дело слишком много денег и ресурсов. Что же касается войны на суше, тут он был подлинным гением. Неудивительно поэтому, что, когда Веллингтона попросили назвать величайшего полководца эпохи, герцог ответил: «Наполеон – и этой эпохи, и прошлого, и вообще всех времен»{3176}.
Даже если бы Наполеон не входил в число великих завоевателей, он был бы достоин считаться одним из гигантов современной истории за заслуги перед обществом, равные военным успехам и надолго их пережившие. Хотя революционный террор прекратился в июле 1794 года, якобинцы сохранили свое влияние, и лишь когда в вандемьере (в октябре 1795 года) Наполеон смел картечью с парижских улиц якобинцев и прочих мятежников, они перестали быть политической силой. После террора, после разложения и хаоса Директории большинство французов желало умеренной республики, и ее дал им человек, видевший общественный идеал приблизительно в укрупненной модели армии, направляемой в политическом и военном отношении главнокомандующим. «Мы покончили с романтикой революции, – заявил первый консул на одном из первых заседаний Государственного совета. – И теперь должны начать ее историю»{3177}. Во многих отношениях Наполеон представлял собой последнего и самого великого из просвещенных европейских деспотов XVIII века, начавшего применять рационализм в управлении государством и для улучшения жизни подданных. Гёте сказал о Наполеоне, что «свет, озарявший его, не потухал ни на минуту… Он постоянно находился в состоянии просветленности»{3178}. Наполеон и был Просвещением – верхом на коне.
