Угрозы Наполеона захватить Англию (где 140 годами ранее произошел политический переворот, и теперь страна пользовалась многими выгодами, данными революцией также и Франции), а после удушить ее экономически закономерно привели к тому, что английские кабинеты стремились его погубить. Правящие дома Австрии, Пруссии и России – что также ни в коем случае не удивительно – противились миру на условиях Наполеона. В результате ему объявляли войну гораздо чаще, чем агрессором выступал он сам. Австрийцы сделали это в 1800 году, англичане – в 1803 году, австрийцы (напав на союзную Наполеону Баварию) в 1805 году, пруссаки – в 1806 году, австрийцы – в 1809 году. Да, походы в 1807 году в Португалию, в 1808-м – в Испанию и в 1812-м – в Россию Наполеон предпринял по собственной инициативе (в последнем случае – чтобы навязать русским континентальную блокаду; впрочем, как мы видели, царь в 1812 году и сам готовился напасть на него), но в 1813, 1814 и 1815 годах инициатором войны был не он. Всякий раз перед кампанией Наполеон предлагал кончить дело миром. К тому же с момента разрыва Амьенского договора (1803) до 1812 года он не менее четырех раз предлагал Англии мир. Революционные и Наполеоновские войны в целом привели к гибели около 3 млн солдат и 1 млн гражданских лиц, 1,4 млн из которых были французами (916 000 в период империи, причем менее 90 000 было убито в бою)[352]{3180}. Конечно, Наполеон во многом несет ответственность за гибель этих людей («Если всегда думать о гуманности, только о гуманности, придется прекратить воевать. Я не знаю, как вести войну согласно этому галантному плану»), но его невозможно назвать ни единственным, ни даже главным «ястребом» своей эпохи. Почти половину времени между Славной революцией (1688) и битвой при Ватерлоо (1815) Франция и Англия находились в состоянии войны, а Наполеон в начале революционных войн был всего только су-лейтенантом.
«Есть два способа построить международный порядок, – писал Генри Киссинджер о Европе после Бонапарта, – с помощью изволения или отречения, завоевания или легитимизации»{3181}. Наполеону был открыт лишь путь воли и завоеваний. Он хвалился, что принадлежит к «расе основателей империй», но прекрасно знал (как мы не раз убедились в части III), что легитимность его режима зависит от сохранения французской гегемонии в Европе, от того, что он сам называл собственной честью и честью Франции. Наполеон (пусть к 1810 или к 1812 году его власть и была велика) понимал, что после завоеваний прошло недостаточно времени для легитимизации. Некоторые выдающиеся историки вообще не считают империю Наполеона жизнеспособной: она, по сути, колониальная, а ни один европейский народ подолгу не доминировал над другим (хотя турки и правили Грецией 363 года, испанцы Голландией – 158 лет, а австрийцы севером Италии и Голландией – 80 лет). «Химикам известна разновидность порошка, из которого можно получить мрамор, – говорил Наполеон, – но, чтобы он затвердел, необходимо время»{3182}.
Если бы Наполеон не совершил нескольких крупных стратегических ошибок, его Европа – с границами по Неману и побережью Ла-Манша – вполне могла бы приобрести устойчивость и прочность. Австрия с неохотой согласилась бы с ролью союзника, а Пруссия стала бы покорным сателлитом. Общественные преобразования Наполеона к этому времени могли укорениться и за пределами Франции. Увы, с 1810 года представители старых правящих домов Европы (ведомые Меттернихом, тайно поощряемые Талейраном и финансируемые Каслри) прилагали все усилия, чтобы избавиться от него[353]. После падения Наполеона легитимисты принялись насаждать гораздо более реакционные режимы, в итоге свергнутые национализмом, который породила Французская революция. Кто поручится, что Европа, где в XIX веке доминировала бы просвещенная Франция, оказалась бы хуже получившейся Европы – той, в которой Пруссия навязала свою волю сначала германским государствам, а затем и континенту способами, гораздо менее деликатными, чем это делал Наполеон?
Наконец, восхищение вызывает сам этот человек. Превосходно изданные фондом Fondation Napoléon 33 000 писем Наполеона, послужившие материалом для этой книги, являют собой уникальный памятник его универсальному уму. Переписка Наполеона с астрономами, химиками, математиками и биологами демонстрирует уважение к их труду и очень редкое для политика умение найти с ними общий язык. «Я всегда работаю и много размышляю, – заявил император в марте 1809 года Редереру. – И если кажется, что у меня на все готов ответ и я могу со всем справиться, то это оттого, что, прежде чем приступать, я долго обдумывал и предусмотрел то, что может произойти. То, что я должен сказать или сделать в непредвиденном для других положении, мне подсказывает не гений, неожиданно и незаметно, а раздумья, размышления»{3183}.
