Реформы Наполеона на покоренных землях предполагали в том числе отмену внутренних таможенных пошлин (что способствовало оживлению экономики), роспуск собраний нотаблей и других центров феодальных привилегий, меры по уменьшению государственного долга, уничтожение ограничительной цеховой системы, утверждение веротерпимости, закрытие гетто и предоставление евреям свободного выбора места жительства, а иногда и национализацию церковной собственности. Перечисленные реформы, проведенные Наполеоном почти повсеместно на землях, которые были покорены в следующее десятилетие, приветствовали буржуазные прогрессисты из многих стран, в том числе ненавидевшие Наполеона. Во Франции времен Наполеона было почти общепринято (и лежало в основе его цивилизаторской миссии) мнение Вольтера, считавшего, что европейская цивилизация развивается прогрессивно. Там, где Наполеон ликвидировал инквизицию, отменил феодальные привилегии, антиеврейские законы, убрал помехи торговле и промышленности (в виде, например, гильдий), он подарил плоды просвещения народам, которые без его военных успехов остались бы без прав и равенства перед законом.
Наполеону, чтобы убедить Европу в превосходстве французской модели управления, требовалось деятельное сотрудничество покоренных, а не просто их повиновение. Он был в состоянии выиграть войну, но следом за солдатами должны были прийти администраторы и принести мир. Элиты революционной Франции, свято верившие в то, что ведут людей к цивилизации нового типа (само слово «цивилизация» вошло во французский лексикон лишь в 1760-х годах, в наполеоновскую эпоху его использовали очень редко), полагали, что подготавливают счастье Европы под французским началом. Они предлагали новую жизнь, предпосылкой которой была, конечно же, бесспорная французская военная мощь. Со времен Людовика XIV Франция называла себя «великой нацией», и в августе 1797 года газета Итальянской армии провозгласила: «Каждый шаг великой нации отмечен благодатью!»{312} В период Директории французские офицеры произносили на патриотических банкетах тосты наподобие этого: «За единство французских республиканцев; пусть они последуют примеру Итальянской армии и, поддержанные ею, снова обретут силу, достойную главной нации на земле!»{313} Хотя тост не отличается краткостью, присущей лучшим образцам этого жанра, он полон ощущения цивилизационного превосходства, без которого немыслимы серьезные имперские проекты.
«Все гениальные люди, все, кто занял почетное место на поприще науки, суть французы, какова бы ни была та страна, где они родились, – в мае 1796 года писал Наполеон из Милана известному итальянскому астроному Барнабе Ориани. – В Милане ученые не пользовались тем уважением, которое им принадлежит. Уединенные в глубине своих лабораторий, они почитали себя счастливыми, если короли и папы благоволили не причинять им зла. Не то теперь, мысль стала свободной: в Италии нет более ни инквизиции, ни нетерпимости, ни деспотов. Я приглашаю ученых объединиться и представить мне свои соображения о мерах, которые надо принять, или о нуждах, которые они испытывают, чтобы придать наукам и искусствам новую жизнь и новое существование»[39]{314}. Отмена цензуры впечатлила ученых, хотя, конечно, это послабление не коснулось критики французской оккупации.
Впрочем, для того, чтобы любое из этих начинаний принесло плоды, Наполеону требовалось захватить весь север Италии. В мае 1796 года крупные силы австрийцев находились в Мантуе. Выбить их оттуда было маловероятно. При этом осажденные вполне могли рассчитывать на подмогу. «Солдаты, – гласило одно из воззваний Наполеона к войскам, опубликованное после вступления в Милан, – вы устремились с высоты Апеннин, как горный поток. Вы опрокинули и рассеяли все, что противостояло вашему движению… Герцоги Пармский и Моденский обязаны своим политическим существованием только вашему великодушию… Столько успехов преисполнили радостью родину… Ваши отцы, ваши матери, ваши жены, ваши сестры, ваши возлюбленные радуются вашим успехам и гордятся тем, что они вам близки»{315}.
Похвала справедлива, но все солдатские надежды на отдых и восстановление сил в Милане моментально улетучились:
Дни, потерянные для славы, потеряны и для вашего счастья. Итак, двинемся вперед, нам еще предстоят форсированные марши, остаются враги, которых надо победить, лавры, которыми надо покрыть себя, оскорбления, за которые надо отомстить… Вы вернетесь тогда к своим очагам, и ваши сограждане будут говорить, указывая на вас: «Он был в Итальянской армии»{316}.
