23 мая в Павии вспыхнуло антифранцузское восстание, возглавленное католическими священниками, и его жестоко подавил Ланн, попросту расстрелявший членов городского совета{317}. Подобное на следующий день произошло в Бинаско, деревне в 16 километрах к юго-западу от Милана{318}. Деревня была укреплена, и крестьяне с оружием в руках тревожили коммуникации французов. «На полпути к Павии мы встретили тысячу крестьян из Бинаско и разбили их, – рассказывал Наполеон Бертье. – Перебив сто из них, мы сожгли деревню и подали грозный, но действенный пример»{319}. Аналогичные расправе в Бинаско антипартизанские меры, в том числе групповые казни и сожжение деревень, тогда же предпринимались в Вандее против шуанов{320}. Наполеон числил «кровопускание среди прочих снадобий политической медицины», но считал, что в большинстве случаев быстрая и неотвратимая расправа позволяет избежать широкомасштабных репрессий{321}. Он почти никогда не позволял себе жестокость ради нее самой и мог реагировать на страдания людей. Через неделю после сожжения Бинаско он писал Директории: «Это зрелище ужасное, но необходимое; оно удручающе на меня подействовало»{322}. Через десять лет Наполеон в постскриптуме к письму Жюно напишет: «Помните Бинаско. Это обеспечило мне умиротворение всей Италии и избавило от пролития крови тысяч людей. Нет ничего полезнее, чем подобающие жестокие уроки»{323}. «Если воюете, – наставлял он в декабре 1799 года генерала Эдувиля, – то воюйте с энергией и жестокостью; это единственный способ сделать войну более короткой и, соответственно, менее ужасной для рода людского»{324}.
Во время восстания в Павии, охватившего почти всю Ломбардию, во Францию в качестве «государственных заложников» отправилось 500 представителей богатейших местных семей. В сельской местности вокруг Тортоны Наполеон распорядился уничтожать все церковные колокола, звон которых созывал мятежников, и расстреливать сельских священников, возглавлявших крестьянские отряды. Хотя и его прежнего, корсиканского периода, антиклерикализма хватало для возмущения по адресу «попов» (la prêtraille), теперь, когда приходские священники благословляли мятежников, это чувство укрепилось. Впрочем, у него появилось и уважение к могуществу церкви, которому, как он понял, не вполне возможно противиться. Наполеон пообещал защиту тем священникам, которые не смешивают религию с политикой.
В конце мая Наполеон страдал. Жозефина прекратила переписку, несмотря на поток его пространных писем с вопросами: «Ты едешь? Как протекает беременность?» Он назвал ее «dolce amor» пять раз в одном письме{325}. Он писал:
Предчувствую, что ты выехала сюда, и эта мысль наполняет меня восторгом… Что до меня, то твой приезд осчастливит меня настолько, что я совсем потеряю голову. Умираю от желания увидеть тебя на сносях… Нет, любовь моя, ты приедешь сюда, ты будешь в порядке; ты подаришь жизнь ребенку столь же прелестному, как и его мать, и он будет любить тебя так же, как любит его отец, а когда ты состаришься и тебе будет сто лет, он станет тебе отрадой и утешением… Приезжай скорее послушать хорошую музыку и взглянуть на прекрасную Италию. Здесь хватает всего, кроме тебя{326}.
Жозефина задержалась в Париже еще на месяц: так увлечена она была небесно-голубым доломаном Ипполита Шарля, его красными сафьяновыми ботиками, его украшенными шнурами чакчирами и ребяческими розыгрышами.
2 июня 1796 года Наполеон приступил к осаде Мантуи, располагавшей большими ресурсами. У него не хватало войск. Наполеону еще предстояло захватить Миланский замок. Он ожидал возвращения из Тироля австрийцев и одновременно вынужден был заниматься подавлением восстания на севере. Кроме того, правительство в Париже желало, чтобы он распространил революцию на юг, в Папскую область, и изгнал из папского города Ливорно английский флот. Также необходимо было угрожать Венеции, чтобы она соблюдала нейтралитет и не пришла на помощь Австрии. Наполеон затребовал из Антиба к Милану осадный парк армии, рассчитывая в середине июня прибавить к имеющимся орудиям взятые французами в Болонье, Ферраре и Модене в ходе рейда в Папскую область.
