Возвратившись 5 июня в Милан, Наполеон снова написал Жозефине, считая, что она беременна и стремится к нему. Судя по несдержанному изъявлению любви, гнева, смятения и жалости к себе, а также огромному количеству и объему его писем, их сочинение, вероятно, было своего рода разрядкой, бегством от политических и военных забот, свалившихся на него в то время. В эпоху рассчитанного на эффектность романтического письма Наполеон явно стремился к максимально сильному впечатлению, и граница между фантазиями о Клиссоне с Эжени и тем, что он писал жене, почти стерлась. Одно из его писем гласит:
Моя душа была полна предвкушением радости, но ее наполняет тоска. В доставляемой почте нет ничего от тебя. Если же ты пишешь, то лишь несколько слов, в которых нет и следа глубоких чувств. Твоя любовь ко мне была только мимолетным капризом; ты чувствуешь, что нелепо позволять сердцу увлечься еще сильнее… Что до тебя, то остается лишь надежда, что память обо мне не будет тебе противна… Мое сердце никогда не занимали заурядные чувства… Оно ожесточилось против любви; но явилась ты – и внушила безграничную страсть, опьянение, которое уходит. Мысль о тебе взяла верх над всем остальным в моей душе, остальной мир стал ничем; малейший твой каприз был для меня священным; возможность видеть тебя была наивысшим моим счастьем. Ты красива, грациозна; неиспорченная, небесная душа дает о себе знать в райских оттенках твоего лица… О жестокая!!! Как могла ты позволить мне вообразить чувства, которые ты никогда не испытывала!!! Но упреки мне не пристали. Я никогда не верил в счастье. Смерть каждодневно реет надо мною… Достойна ли жизнь тех хлопот и суеты, которыми мы ее окружаем? Прощай, Жозефина… Тысяча кинжалов ударяет в мое сердце; не вгоняй их еще глубже. Прощай, мое счастье, моя жизнь, все, что действительно существовало для меня на этой земле{331}.
Ранее Наполеон часто брался за перо (но не публиковал написанное): чтобы избавиться от печалей по поводу Дезире, припомнить утрату невинности, дать выход ненависти к «поработившей» Корсику Франции, пояснить свое увлечение якобинскими идеями и так далее. Теперь же он отсылал истеричные письма Жозефине, но она была настолько увлечена собственным любовным приключением, что редко находила время написать более двух-трех строк в две недели, а однажды, целый месяц до 11 июня, не писала ему вовсе. Похоже, к тому времени Наполеон наконец понял: что-то неладно, поскольку в тот день он написал Баррасу, бывшему любовнику Жозефины: «Я в отчаянии – моя жена не едет ко мне; у нее есть любовник, который удерживает ее в Париже. Я проклинаю женщин – и сердечно обнимаю добрых друзей»{332}.
Самой Жозефине он написал, что почти уже смирился с тем, что она не любит его, если когда-нибудь вообще любила, но уже в следующее мгновение наотрез отказывался принять этот довольно очевидный вывод и хватался за любую возможность, например за мысль, что она, возможно, умирает (хотя Мюрат из Парижа сообщил ему, что, чем бы Жозефина ни болела, ее болезнь «неопасна»).
