Ты уже не любишь меня. Мне остается лишь умереть… если бы это было возможно!!! Все змеи фурий поселились в моем сердце, и я теперь жив только наполовину. О! Ты… у меня текут слезы, и нет ни покоя, ни надежды. Я чту волю и непреложный закон судьбы; она обременила меня славой, чтобы я ощущал свое несчастье еще острее. Я ко всему привыкну в этих новых обстоятельствах, но уже не могу заставить себя уважать ее; но нет, это невозможно, моя Жозефина в дороге; она хотя бы чуть-чуть любит меня; столько обетованной любви не могло исчезнуть за два месяца. Я ненавижу Париж, женщин и ласки… Это положение вещей ужасно… и твое поведение… Но должен ли я обвинять тебя? Нет: твое поведение продиктовано судьбой. Так добра, так красива, так нежна – и ты орудие моего отчаяния?.. Прощай, моя Жозефина; мысль о тебе обыкновенно делала меня счастливым, но теперь все иначе. Обними за меня своих очаровательных детей. Они пишут мне прелестные письма. Мне нельзя больше любить тебя, и тем больше я люблю их. Вопреки судьбе и требованиям чести, я всю жизнь буду любить тебя. Прошлой ночью я снова перечитал все твои письма, и даже одно написанное твоей кровью. Какие чувства они вызвали у меня!{333}
Однажды Наполеон попросил Жозефину не принимать ванну три дня перед встречей, чтобы искупаться в запахе ее тела{334}. 15 июня он прямо сказал ей: «Я не потерплю любовника и ни в коем случае не позволю тебе им обзавестись». Он вспоминал свой сон, «в котором я снимаю с тебя башмачки, платье и впускаю в свое сердце тебя во плоти»{335}.
Хотя Наполеон заполнял сотни страниц бурными восхвалениями Жозефины, беспрестанно твердя, что покончит с собой, если с нею что-нибудь случится, он редко рассказывал ей о войне что-либо такое, чего нельзя было узнать из газет. Кроме того, он не поверял ей тайные мысли о людях и событиях. Возможно, он опасался, что письма, которые особый курьер вез в Париж две недели, могут быть перехвачены неприятелем. Или (как указал английский политик Джон Уилсон Крокер в
Наполеон умел приводить свою жизнь в строгий порядок, и заботы в одной сфере никогда не сказывались на другой. Это, очевидно, присущая всякому крупному государственному деятелю черта, но Наполеон удивительно владел этим умением. Однажды он объяснил: «У меня в голове предметы и дела разложены, как в буфете. Если я хочу прервать нить мысли, то закрываю этот ящик и открываю другой. Хочу спать? Просто закрываю все ящики, и вуаля – я сплю»{337}. Адъютант упоминал, что многих офицеров наполеоновского штаба «восхищали сила духа и легкость, с которой он отклонял или устремлял всю силу своего внимания на то, что ему было угодно»{338}. Наполеон – оказавшийся в эпицентре домашней бури, терзаемый растущим осознанием того, что женщина, которой он поклонялся, в лучшем случае к нему равнодушна, – заканчивал подготовку дерзкого плана. Этот план прибавит к пяти уже одержанным им победам еще семь и приведет к взятию Мантуи и изгнанию австрийцев из Италии после трехсот лет господства там Габсбургов.
