Когда стало ясно, что мост захватить не удастся, Наполеон приказал Массена и Ожеро идти к югу от Адидже, оставив в Арколе бивачные костры и тем самым создав видимость, что французы находятся там. Ему требовалось быть наготове, чтобы действовать против Давидовича, если Вобуа отступит дальше от Риволи. С колокольни в селении Ронко французы наблюдали, как Альвинци возвращается к Вилланова и разворачивает силы восточнее Альпоне. Мост в Арколе Ожеро и Массена (они вернулись туда 17 ноября) захватили лишь два дня спустя, и Наполеон при этом не присутствовал. Несмотря на значительные потери французов (1200 убитых, в том числе 8 генералов, и 2300 раненых; австрийцы потеряли 600 человек убитыми и 1600 ранеными), при Арколе безоговорочно победили французы, взявшие в плен 4000 солдат и 11 орудий неприятеля. «Чтобы разбить Альвинци, понадобилась удача», – впоследствии признавал Наполеон{388}.
Приближалась зима, кампания подошла к концу, но осажденная Мантуя еще держалась, и австрийцы в четвертый раз попытались деблокировать город. Кампания обошлась австрийцам почти в 18 000 человек, французам – более чем в 19 000. Теперь французы нуждались во всем: в командирах, обуви, лекарствах, деньгах. Некоторые настолько оголодали, что 33-я линейная полубригада взбунтовалась. Солдат трех рот пришлось отправить в тюрьму, а двоих зачинщиков расстреляли. Сразу после окончания боев Наполеон отстранил Вобуа и назначил Жубера командиром дивизии, прикрывавшей Риволи.
19 ноября Наполеон в своем рапорте Карно высказался много оптимистичнее, чем в предыдущем. «Будущность Италии начинает проясняться, – сообщал он. – Надеюсь, не пройдет и десяти дней, как я буду писать вам из своей ставки в Мантуе. Никогда еще поле боя не оспаривали яростнее, чем при Арколе. У меня почти не осталось генералов; их преданность и отвага несравненны». Напоследок Наполеон написал, что сразу после сдачи Мантуи пойдет на «непокорный» Рим{389}. Когда в конце ноября Директория отправила в Вену генерала Анри Кларка, бывшего начальника Наполеона в Топографическом бюро, чтобы прощупать почву для переговоров, Наполеон убедил его в том, что, поскольку Мантуя вот-вот падет, он не станет жертвовать Циспаданской республикой ради мира{390}. «Он шпион, приставленный ко мне Директорией, – якобы сказал Наполеон Мио де Мелито. – Он человек бездарный, но самоуверенный»{391}. Это едва ли правда: Наполеон возвысил весьма компетентного Кларка, позднее дал ему титул герцога Фельтрского, сделал своим секретарем, затем военным министром, а к 1812 году – одним из самых могущественных людей Франции. «Пришлите мне 30 000 солдат, и я пойду на Триест, – заявил Наполеон Директории, – перенесу войну на земли империи, революционизирую Венгрию и пойду на Вену. В этом случае у вас появится право ждать миллионы и хорошие условия мира»{392}.
«Приехав в Милан, – написал Наполеон 27 ноября Жозефине, все еще развлекавшейся в Генуе с Ипполитом Шарлем, – я бросился в твои покои; я оставил все, чтобы увидеть тебя, сжать тебя в объятьях… Но тебя нет: ты устремилась в другие города в поисках развлечений; ты удалилась от меня; неужели ты не думаешь больше о своем Наполеоне? Все счастливы доставить тебе удовольствие. Но твой муж очень, очень несчастлив.
Менее доволен жизнью был Франческо Батталья (Баттаджиа), чрезвычайный проведитор сохранявшей нейтралитет Венеции: в декабрьском письме он пожаловался на бесчинства французских войск в землях республики. Наполеон с негодованием отверг обвинения в адрес своих солдат, насиловавших женщин: «Неужели Венецианская республика желает открыто выступить против нас?»{397} Батталья спасовал, и два дня спустя Наполеон более миролюбиво пообещал «примерно наказывать солдат, отступивших от правил суровой дисциплины».
