Наполеон наслаждался солдатским обществом. Он трепал солдат за ухо, шутил с ними и выделял grognards (это слово одновременно значит и «ворчуны» и «ветераны»), вспоминая о былых битвах и забрасывая их вопросами. Во время остановок на марше Наполеон и Бертье приглашали за свой стол адъютантов и ординарцев, и, по словам Боссе, эти случаи становились «для каждого… настоящим праздником». Кроме того, Наполеон заботился, чтобы вино с его стола доставалось и дозорным. Возможно, это мелочи, однако они находили у солдат отклик и помогали добиться их преданности. Наполеон, постоянно обращаясь к Античности, желал создать у простых солдат впечатление, что их жизнь и, если до этого дойдет, смерть в бою не напрасны, что они неотъемлемая часть целого, их имена сохранятся в истории Франции. Мало что в искусстве управления людьми достижимо труднее, нежели это, и нет более сильного побуждения к действию. Наполеон объяснял обычным людям, что они могут творить историю, и убеждал тех, кто шел за ним, что они участвуют в испытании, зрелище, эксперименте, эпопее, великолепие которой столетиями будет завораживать людей.
Во время смотров, которые могли продолжаться и пять часов, Наполеон настойчиво расспрашивал солдат об их питании, обмундировании, обуви, состоянии здоровья, развлечениях, регулярности выплаты жалованья и желал слышать в ответ правду. «Не утаивайте от меня никаких своих нужд, – убеждал он солдат 17-й полубригады, – не скрывайте жалоб на вышестоящих. Я здесь, чтобы воздать всем по заслугам, и слабейший имеет особенное право на мою защиту»{426}. В войсках преобладало мнение, что «маленький капрал» на стороне простых солдат, а не «больших шляп» (les gros bonnets).
Попечение о раненых являлось предметом его особенной заботы не только потому, что Наполеон хотел, чтобы они как можно быстрее вернулись в строй, но и потому, что он понимал, сколь важна должная медицинская помощь для поддержания духа войск. «Если ему случалось встречать колонны с ранеными, – вспоминал адъютант Наполеона, – то он останавливал их, справлялся о состоянии солдат, боли, боях, в которых они получили ранения, и никогда не отпускал их без утешительных слов или не сделав их причастными своей щедрости»{427}. При этом Наполеон часто распекал врачей, большинство которых считал шарлатанами.
Наполеон усвоил многие из важнейших уроков Цезаря в деле управления. В первую очередь он перенял обыкновение делать внушение тем частям, которые он считал недостаточно надежными, как, например, при Риволи в ноябре 1796 года. В написанной на острове Святой Елены «Истории Юлия Цезаря» Наполеон рассказывает о мятеже в Риме. Однажды солдаты потребовали у Цезаря отставки («Мы изранены, сказали они, довольно долго бродим по свету и проливаем нашу кровь»[44]). Цезарь лаконично ответил: «Даю» – и обратился к ним с плохо скрываемым презрением: «Граждане!» (Вместо прежнего «Воины!» или «Товарищи!».) Это произвело немедленный и сильный эффект: «Трогательная сцена кончилась тем, что они выпросили позволение продолжать службу»[45]{428}. Но гораздо чаще Наполеон пускал в ход похвалу. «Три ваших батальона, на мой взгляд, равны шести», – объявил он солдатам 44-го линейного полка полубригады в кампании при Прейсиш-Эйлау. «И мы это докажем!» – раздалось в ответ{429}.
Воззвания Наполеона к войскам помещались в лагере на досках и охотно прочитывались солдатами. Он с удовольствием сыпал цифрами, рассказывая, сколько побед одержали за это время войска, сколько крепостей, генералов, пушек, знамен и пленных они захватили. Некоторые воззвания кажутся хвастливыми, но они предназначались солдатам, а среди них было немало людей необразованных. Наполеон щедро сравнивал их с героями древности (хотя лишь очень немногие из них были знакомы с античным наследием), и, когда он величал солдат орлами или расписывал, как будут их чтить семья и соседи, он покорял их сердца, нередко – навсегда.
Речи Наполеона опираются в основном на древних, но в приведенных ниже словах можно узнать и речь Генриха V о Криспиновом дне у Шекспира: «Вы вернетесь тогда к своим очагам, и ваши сограждане будут говорить, указывая на вас: “Он был в Итальянской армии!”»{430} Поток похвал, обычно обрушиваемых им на солдат, резко контрастировал с язвительностью по отношению к генералам, послам, членам Государственного совета, министрам и даже членам собственной семьи (в частной переписке). «Суров к офицерам, – гласил его девиз, – но добр к солдатам»{431}.
