Конечно, эффективная штабная работа помогала Наполеону «узнавать» ветеранов в строю, однако его память и в самом деле была феноменальной. Министр внутренних дел вспоминал: «Я представил ему троих депутатов из Вале, и он спросил одного из них о двух маленьких девочках. Депутат объяснил мне, что встретил Наполеона лишь однажды, в предгорьях Альп, когда тот направлялся к Маренго. “Затруднения с артиллерией вынудили его остановиться на минуту у моего дома, – прибавил депутат, – он приласкал двух моих дочек, сел на лошадь, и с тех пор я не видел его”»{432}.
С той встречи прошло десять лет.
«Все ведет меня к мысли, что момент для заключения мира теперь выбираем мы и что мы должны его заключить, когда у нас появится шанс продиктовать условия, когда они окажутся приемлемыми», – писал Наполеон в Париж 8 апреля 1797 года{433}. Переговоры с «надменным и спесивым» венским двором начались 15 апреля. Маркиз де Галло, австрийский уполномоченный, потребовал официально объявить шатер для переговоров нейтральной территорией. Наполеон охотно согласился, объяснив Директории, что «эта нейтральная территория со всех сторон окружена французской армией и находится среди наших палаток»{434}. Когда Галло предложил признать Французскую республику, Наполеон заметил, что республика «не требует и не желает признания. Она уже как солнце на горизонте Европы: жаль тех, кто не желает этого видеть и извлечь из этого выгоду». Галло явно думал, что делает уступку, говоря, что Австрия признает республику «при том условии, что республика соблюдет тот же этикет, что и король Франции». По этому поводу Наполеон, представ образцовым республиканцем, заметил, что, поскольку французам «совершенно безразлично все, касающееся этикета, принятие этой статьи не важно»{435}.
Наполеон считал, что его позиции значительно укрепятся, как только Моро и Гош перейдут Рейн. «С тех пор как начали вести историю военных действий, – напомнил он Директории 16 апреля, – река никогда не считалась серьезной преградой. Если Моро пожелает перейти Рейн, он перейдет его… У рейнских армий в венах нет крови»{436}. «Если бы французские войска стояли на австрийской земле, – воскликнул он, – то мы сейчас были бы в состоянии продиктовать условия мира». В действительности Гош перешел Рейн 18 апреля (в день, когда был подписан предварительный договор), а еще через два дня это сделал и Моро – и тогда с большим сожалением узнали, что их соперник уже заключил мир и они должны остановить армии.
Столь же своевольно Наполеон действовал в отношении вероятной угрозы со стороны Венецианской республики – старинного города-государства, желавшего сохранить независимость, но не имевшего войска. 9 апреля Наполеон предложил дожу Лудовико Манина выбор между войной и миром. «Неужели вы думаете, – писал Наполеон, – что, удалившись вглубь Германии, я не имею власти заставить уважать солдат первого народа в мире?»{437} Хотя французы могли предъявить некоторые обоснованные претензии венецианцам, тяготевшим к Австрии, стремительно вооружавшимся и только что обстрелявшим в Адриатическом море французский фрегат, Наполеон, несомненно, пошел на обострение ситуации, через несколько дней отправив Жюно с письмом и требованием ответа в 24 часа. Обстановка сильно осложнилась 17 апреля, когда во владениях Венецианской республики, а именно в Вероне, явно не усвоившей уроки Павии, Бинаско и Модены, началось восстание и погибло 300–400 французов, большинство – раненые солдаты, лежавшие в городском госпитале.
