В 11 часов 6 декабря Наполеон встретился с Талейраном в министерстве иностранных дел, занимавшем Отель Галифе на улице Бак. За долгим разговором они присмотрелись друг к другу, и увиденное им понравилось. Тем же вечером Наполеон приватно обедал с членами Директории. Баррас и Ларевельер-Лепо приняли его радушно (пусть неискренне), Ребелль – довольно приязненно, остальные – прохладно{494}. В полночь 10 декабря, в воскресенье, правительство устроило Наполеону пышную встречу в Люксембургском дворце. Большой двор был осенен флагами. Специально построили амфитеатр [и алтарь Отечества] со статуями Свободы, Равенства и Мира. Наполеон стал вести себя робко. Живший в Париже англичанин отметил: «Когда он [Наполеон] ехал в карете по оживленным улицам, он откидывался на сиденье… Я видел, как он отказывался занять приготовленную для него правительственную ложу, и, казалось, он хотел скрыться от всеобщих аплодисментов»{495}. Современник писал: «Восторг толпы контрастировал с холодными похвалами Директории».
Выйти на авансцену и с напускной скромностью держаться у кулисы – один из самых трудных политических приемов, и Наполеон в совершенстве им овладел. «Там были все самые элегантные и выдающиеся люди Парижа того времени», – вспоминал очевидец. (В том числе Директория и депутаты обеих палат Законодательного корпуса с супругами.) По словам Бурьенна, когда явился Наполеон, «все стояли с непокрытыми головами. Окна были заняты прелестными женщинами. Несмотря на все это великолепие, церемония происходила с ужасной холодностью: все как будто друг за другом наблюдали и на всех лицах более было заметно любопытства, чем радости и признательных чувств»[55]{496}.
Талейран приветствовал Наполеона подобострастной речью. В ответ Наполеон похвалил Кампоформийский мир и своих солдат, доблестно дравшихся «за славную Конституцию III года». Затем он выразил убеждение, что, «когда благоденствие французского народа учредится на лучших органических законах, вся Европа будет свободной»[56]{497}. Следом Баррас (по случаю торжества облаченный, как и другие члены Директории, в тогу) произнес льстивую речь. «Природа, скупая на чудеса, лишь изредка дарует земле великих людей, но она ревновала ознаменовать зарю свободы одним из этих феноменов»[57], – объявил он, сравнив Наполеона с Сократом, Помпеем и Цезарем. Затем Баррас заговорил об Англии, уже вытеснившей французов с океана: «Идите и захватите этого исполинского корсара, заполнившего моря. Идите и наденьте оковы на этого исполинского флибустьера, удушающего океаны. Идите и покарайте Лондон за бесчинства, слишком долго остававшиеся безнаказанными»{498}. После этой речи Баррас и остальные члены Директории бросились обнимать Наполеона. Бурьенн с простительным цинизмом отметил: «Каждый старался как можно лучше сыграть роль в этой чувствительной комедии»[58]{499}.
Наполеон почувствовал себя гораздо лучше в канун Рождества, когда его избрали (вместо отправившегося в изгнание Карно) в Институт Франции – ведущее (и тогда, и теперь) научное общество страны. При поддержке Лапласа, Бертолле и Монжа кандидатура Наполеона получила 305 из 312 голосов членов института (следующие два претендента получили соответственно 166 и 123 голоса). Впоследствии он часто надевал темно-синий мундир института с вышитыми оливково-зелеными и золотыми ветвями, посещал научные лекции и подписывал бумаги так: «Член Института Франции, главнокомандующий Английской армией» (именно в этом порядке). На следующий день в письме президенту института Арману-Гастону Камю Наполеон заметил: «Истинные завоевания, единственные, которые не оставляют сожалений, суть победы над неведением»{500}. Своими интеллектуальными достижениями он надеялся впечатлить не только гражданских: «Я хорошо знал, что любой барабанщик в армии будет уважать меня сильнее, если будет считать меня не только солдатом»{501}.
Безусловно, рекомендатели Наполеона и его сторонники в институте считали полезным числить коллегой лучшего полководца эпохи, однако Наполеон не был интеллектуалом
