Когда жизнь становится для человека несчастьем? Когда она предлагает ему только страдание и горе. Но поскольку страдание и горе в своей сущности меняются каждую минуту, то в жизни не существует времени, когда человек имеет право на то, чтобы покончить с собой. Такое время может наступить только в самый момент смерти человека, ибо только тогда он получит доказательство того, что его жизнь была сплошным сплетением зла и страдания. Нет такого человека, который не хотел бы покончить с собой в своей жизни несколько раз, уступая моральным невзгодам своей души, но который через несколько дней не стал бы сожалеть о своем желании из-за перемен в своих чувствах и в обстоятельствах. Человек, который покончил бы с собой в понедельник, стал бы радоваться жизни в субботу, но ведь вы можете убить себя только однажды. Человеческая жизнь состоит из прошлого, настоящего и будущего или, по крайней мере, из настоящего и будущего. Но если зло существует в настоящем, то человек жертвует будущим: невзгоды одного дня не дают права человеку жертвовать своей будущей жизнью. Только человек, чья жизнь плоха и который может быть уверен в том — а это невозможно, — что она всегда будет такой и не изменится ни в своем положении, ни по воле этого человека, благодаря переменам в обстоятельствах или в сложившейся ситуации или с течением времени — что также невозможно, — будет иметь право покончить с собой. Человек, который, не выдержав тяжести нынешних бед, лишает себя жизни, совершает величайшую несправедливость по отношению к самому себе, подчиняясь из-за отчаяния и собственной слабости минутной фантазии, ради которой он жертвует своим будущим существованием. Сравнение с зараженной гангреной рукой, отрубленной ради того, чтобы спасти тело, не убедительно: когда хирург ампутирует руку, он уверен в том, что это приведет к убийству тела. Это не чувство, а уверенность. Тогда как жизненные страдания приводят к тому, что человек кончает с собой, то он не только освобождается от своих страданий, но он также уничтожает свое будущее. Человек может никогда не сожалеть о том, что лишился руки, но, если бы он мог знать, он бы всегда сожалел, что лишился жизни».
Благодаря именно таким литературным занятиям император стремился отвлечься от скуки своей продолжительной ссылки на скале Святой Елены.
Год 1819-й прошел для императора в чередующихся периодах хорошего и плохого состояния его здоровья. У него стало привычкой прогуливаться то в одном, то в другом из своих маленьких садов, уход за которыми был обязанностью Новерраза. Находившиеся под окнами апартаментов императора, они были окружены небольшим деревянным забором. Набросив на себя утром халат или одевшись днем, император мог выйти в сады прямо из своих апартаментов. Дежурный офицер считал это обстоятельство благоприятным для себя, поскольку ему было намного легче удостовериться в присутствии императора в Лонгвуде, не осуществляя специального наблюдения, которое досаждало императору, и таким образом успокоить губернатора, чья голова всегда была занята навязчивой идеей о побеге императора с острова Святой Елены. В этом году губернатор даже позволил расширить границы охраняемой зоны, позволив Его Величеству совершать прогулки верхом на коне, но император пользовался этим только для того, чтобы разведать местность.
1 января 1820 года император принял, как и в предыдущие годы, новогодние пожелания от гофмаршала и его семьи, от графа де Монтолона, священников и от д-ра Антоммарки. Все они были приглашены на праздничный обед, включая детей, которых по этому случаю император обычно одаривал несколькими золотыми наполеонами с изображением его профиля.
Объявление о прибытии кораблей из Европы всегда было для него счастливой минутой, так как он мог получить новости из Франции. Это было радостным событием и для всей колонии: газеты прочитывались с большим интересом. Однажды граф де Монтолон, просматривая их, сказал императору, что в Париже собираются снести фонтан на Королевской площади, чтобы на его месте воздвигнуть статую Людовика XIII. «Они только знают то, как совершать глупые вещи, — ответил император, — зачем разрушать общественно полезную вещь ради того, чтобы поставить на ее месте статую ничтожного короля?» В другой статье императора упрекали в том, что он имел слабость окружать себя знатью. «Мармон и Фуше не принадлежали к знатному роду, — возразил император, — Талейран не отправился в изгнание; я вручил свою судьбу Мармону, направив его в Париж, а он отправился туда только для того, чтобы довершить мою гибель».
Через несколько дней он продолжил прерванный разговор о своей судьбе: «Мои действия и события сами по себе отвечают на все клеветнические заявления, высказанные против меня. Я не обременен обычными преступлениями, присущими главам династий. Мне незачем бояться последующих поколений; история, возможно, даже обвинит меня в том, что я был слишком добр. Монтолон, сын мой, — обратился он к генералу, хватая его за ухо, — я могу с уверенностью предстать перед Божьим судом».
