Граф де Монтолон, полностью восстановивший здоровье, все свое время посвящал императору. Когда граф в первый раз после болезни пришел навестить императора, то император сказал ему, что, поскольку он теперь остался один, императорский стол будет его столом и что он будет обедать с графом. «А это, — сказал император, указывая на меня, — моя нянька, пока вы были прикованы к постели. Он служил мне и в качестве секретаря, и в качестве чтеца книг; он прекрасно читает, совершенно не утомляя меня, что я особенно ценю». Действительно, со времени отъезда генерала Гурго император, помимо того, что часто просил меня читать ему вслух, нередко держал меня около себя, чтобы я писал под его диктовку. Мне удалось найти способ по-своему стенографировать его, что позволяло мне успевать за его диктовкой и перечитывать уже записанный текст, если ему этого хотелось. Продиктованный текст заново переписывался, после чего император перечитывал его, исправлял и затем отдавал Сен-Дени, чтобы тот делал его копии в форме рукописи. Я стал наиболее полезным императору, особенно в то время, когда граф де Монтолон был болен и лежал в постели. Император делил свое время между графом и графиней Бертран, а в их отсутствие с ним был я. Так как он видел меня около себя гораздо чаще, то он продиктовал мне свою работу «Краткое изложение кампаний Цезаря»[314], заявив мне однажды в связи с этим: «Ты сможешь сказать своим детям, что писал эту работу под мою диктовку». Поскольку после моего выздоровления император более не требовал, чтобы я спал неподалеку от него, хотя это и нарушало его привычки, он часто по ночам посылал дежурного слугу будить меня, чтобы я приходил к нему писать под его диктовку.
В первый раз, когда я писал на острове Святой Елены под диктовку императора, я попросил его повторить фразу. «Продолжай писать дальше», — ответил он. После этого я старался избегать обращений к нему с подобной просьбой. На императорском столе всегда была дюжина остро отточенных карандашей, которыми я пользовался, и тем самым экономил время, потраченное на то, чтобы макать перо в чернильницу, к чему я прибегал раньше. Он диктовал с такой ясностью мысли и с такой последовательностью, что чувствовалось, что он ни о чем другом не думал, когда был в процессе работы. У императора была поразительная память; когда он затрагивал ту или иную тему, то обычно знал лучше численный состав и снаряжение полков и эскадр, чем военные и военно-морские ведомства. Когда он вновь ночью ложился в постель после нескольких часов диктовки, он обычно отпускал меня, но говорил, чтобы к его пробуждению я привел в порядок продиктованный материал. Если же так случалось, что я не делал этого, то он обычно подходил ко мне, говоря, что я лентяй, и клал руку на мое ухо. Это был знак одобрения, которому все завидовали и который был предметом ревности; для императора же это был признак того, что он доволен человеком, проделавшим хорошо ту или иную работу.
Я уже говорил и повторяю это вновь, что в своих апартаментах со своими приближенными он был добр, весел и даже игрив; он обладал всеми качествами, которые вызывали у людей привязанность к нему. Среди продиктованных им заметок, мысли о которых у него возникали после прочтения той или иной книги, ниже привожу одну. Это первый набросок материала, к которому император никогда не возвращался, и я привожу его здесь только в качестве примера отдушины, которую он находил в литературной работе на этой жалкой скале.
«Размышления о самоубийстве.
Имеет ли человек право на то, чтобы убить самого себя? Да, если его смерть никому не наносит вреда и если жизнь стала для него несчастьем.
