Итак, реформистский образ, с которым традиционно связывают наполеоновскую империю, скрывает довольно мрачную реальность. Внешне перемены были достаточно яркими: в различных государствах мы обнаруживаем навязывание рациональных систем территориальной организации, введение унифицированных кодексов, составленных по образу и подобию французских, уничтожение феодализма, реформу судебной системы, подчинение церкви гражданской власти, роспуск религиозных орденов, формирование современного бюрократического аппарата и реформу вооружённых сил по французскому шаблону. Масштабы этих перемен обсуждаются ниже, а здесь следует отметить ещё и определённое повышение социальной мобильности, поскольку многочисленные буржуа покупали землю и прорывались в новые иерархии наполеоновского государства. Но, несмотря на всё это, создаётся впечатление, что для Наполеона реформа представляла ценность только в той мере, в какой она способствовала его политическим и стратегическим целям. В 1812 г. он говорил своему комиссару в Берге:
«Это вопрос не вашего герцогства, а Франции. Я знаю… вы, может быть, понесёте убытки, но какое это имеет значение, если Франция извлечёт выгоду»[154].
Наполеон, одержимый борьбой с Британией, хотел сплотить всю свою империю в единый экономический комплекс, мощью которого противник был бы сокрушён, и в то же время рассчитывал пользоваться опорой на надёжных и эффективных союзников и сателлитов. Короче говоря, реформа была не целью, а скорее средством, и когда она вступала в конфликт с другими императивами, от неё фактически отказывались. Например, французы, не имевшие возможности править без опоры на местную элиту, как мы увидим, освобождали крестьян лишь формально, почти не уменьшая тяжести обременяющих их податей, а иногда даже ухудшали их положение. Ещё одним стимулом для этого, помимо необходимости успокоить имущие сословия, было обыкновение Наполеона награждать своих приверженцев крупными земельными имениями, что пробуждало у французов очевидный интерес к максимально возможному повышению доходов от землевладений. В то же время не обращалось внимания на то, что зарезервированные для этой цели имения препятствовали верховенству государства, нарушали его территориальную целостность и действовали как постоянный источник уменьшения государственных доходов. Притязания такого рода связывались с постоянно растущими потребностями наполеоновских войн, что только сокращало возможности таких государств, как Голландия и Вестфалия, проводить образовательные реформы или даже удовлетворять военные запросы Наполеона (Жером Бонапарт, отчаянно нуждавшийся в деньгах, даже сохранил многочисленные внутренние таможенные барьеры, вдоль и поперёк пересекавшие его королевство).
Тем не менее нельзя сказать, что перемены не происходили. Они, несомненно, никогда не бывшие единообразными, в отдельных случаях имели весьма замечательный характер, особенно в Германии, где правители срединных государств воспользовались уникальным случаем, предоставленным наполеоновской эпохой, для достижения давно лелеемых целей. Но как бы то ни было, самой яркой чертой империи остаётся та безжалостность, с которой Европа использовалась на службе у Наполеона. Империя, грабившая свои людские ресурсы и сокровища, превратилась не только в источник «бенефиций», но и в гигантский рынок для французской промышленности. Как говорил Наполеон Евгению:
«Мы продержались полчаса, каждый стрелял, пока мог. Выкатили пушки, но картечь не помогла… поскольку противник был построен полумесяцем, и она поражала лишь немногих, так как те ложились на землю за редуты… а каждый их выстрел мог попасть в нашу плотную колонну. Вскоре многие наши солдаты пали, и это… ускорило наш отход в город»[156].
