Относительная редкость вооружённых восстаний, какие бы причины этому ни приписывались, на первый взгляд, несколько удивительна, поскольку совершенно очевидно, что у народа чувства по отношению к империи повсеместно были отрицательными. Начнём с вопроса о призыве в армию. Хотя в XVIII веке во многих государствах Европы существовала воинская повинность, в армию фактически попадали немногие. Существовали многочисленные социальные, профессиональные и территориальные освобождения от службы, но помимо этого потребность во всеобщем призыве ослаблялась за счёт набора местных добровольцев, иностранцев, преступников и бродяг. Фактически призыв в армию долгие годы иногда вообще не применялся — например, в Испании между 1776 и 1806 гг. набор рекрутов проводился всего лишь дважды, и оба раза во время революционных войн 1793–1795 гг. Даже если мужчину и призывали на военную службу, он не обязательно должен был покидать родные края — в некоторых странах мобилизованные каждый год непродолжительное время проводили на сборах, а остальную часть года жили в родных деревнях, обрабатывая землю. Даже тогда военная служба не пользовалась популярностью, и армию обычно считали притоном разврата. Поэтому исключительные запросы наполеоновской империи вызвали сильное потрясение. Хотя служба в армиях империи могла привлечь случайного скучающего деревенского парня или подмастерья или, может быть чаще, безработного и отчаявшегося, особенно в районах с длительными традициями военной службы, например в Гессене, добровольцев, видимо, не было совсем, вследствие чего стало неизбежным принуждение к службе в армии. Несмотря на старания смягчить эту ситуацию за счёт насильственной вербовки преступников, как в Неаполе и Швейцарии, и покупки услуг наёмников, как в Голландии и некоторых небольших германских государствах, удар, наносимый воинской повинностью, был очень тяжел. Мужчины исчезали на долгие годы (хотя войска некоторых германских государств в промежутках между кампаниями распускали, французскую армию всегда держали под ружьём), к тому же многие не возвращались вообще: из 52.000 вестфальцев, служивших в «великой армии», выжили всего лишь 18.000, в Бадене эти цифры составляют 29.000 и 17.000 соответственно. Итак, вряд ли удивительно, что на Наполеона всё в большей степени начинали смотреть как на кровожадное чудовище, мужчин приходилось отрывать от семей и новобранцев часто уводили под мощной охраной связанными друг с другом.
Помимо призыва в армию империя предвещала также нищету. Во-первых, проход французских армий по континенту был чрезвычайно разорителен. Несмотря на более или менее искренние попытки поддерживать дисциплину, солдаты пополняли свои пайки за счёт селян, бросали в бивуачные костры мебель, оконные рамы, двери и заборы и повышали жалованье грабежом ценностей и дорогих безделушек. Не знала пощады даже собственная земля — по рассказу одного французского гусарского офицера, «великая армия» в 1808 г. вела себя во Франции так,
«Невозможно себе представить, как жестоко эти европейские дикари обращались с несчастными португальцами… Я видел такое, что у меня зуб на зуб не попадал от страха и никогда не поверил, если бы не видел собственными глазами все эти ужасы»[159].
