Нарушая заповеди полностью

— Обиделась на меня? — Ромка отстраняется и убирает руки, а я одновременно ощущаю потерю и облегчение.

— Обиделась? — переспрашиваю, блистая красноречием. Да что со мной?!

Ромка не усмехается и смотрит на меня очень серьёзно и… виновато? Мозг понемногу проясняется и меня начинает отпускать напряжение. Оскорблённой всё же выглядеть лучше, чем очарованной влюблённой идиоткой. Мне хочется сказать что-нибудь умное, но я пока недостаточно поумнела и всё ещё продолжаю ожидать подвоха.

— Прости, Ляль, я поступил, как полный кретин.

Он назвал меня Лялькой!

— Ты приехал извиниться? — голос не дрожит, уже хорошо. Но если он ответит «да», а потом уедет… Я снова умру.

— И это, конечно, тоже, — соглашается Ромка. — А ещё ты забыла у меня свой рюкзак, что стало отличным поводом не пропустить очередное свидание.

— Дурацкий повод! — бормочу разочарованно. А если бы не забыла?..

— Согласен — дурацкий. Но, наверное, я бы и без рюкзака приехал…

— Наверное? Ты не уверен?

Неужели он не понимает, что ранит меня? А хотя… Разве он не испытывает от этого удовольствие?

— Ляль, если бы я не хотел тебя видеть, то отдал бы рюкзак Григорию ещё вчера.

— Григорию? — до меня не сразу доходит. — Ты что… знаешь Гришу?

— Теперь знаю, — Ромка улыбается. — Я ведь вчера искал тебя по всему району, а потом поехал к тебе домой. А ещё преподобный Толян пытался меня убить. Лялька, ты даже священника до греха довела!

Ромка прижимает меня к себе, гладит по спине и шепчет мне в волосы:

— Простишь мне вчерашний вечер?

Ни о каком комфорте в присутствии Ляльки не может быть и речи. А значит, к чёртовой бабушке моё раскаянье и, собственно, сам объект, причиняющий мне неудобства. Валить отсюда!

Я с ненавистью покосился на красный рюкзак и, чертыхаясь, заглушил двигатель.

Как заблудившийся придурок считаю шаги вокруг Франкенштейна… Смахиваю дождевые капли с морды моего лучшего друга и усаживаюсь на тёплый и влажный капот.

В прохладном и сыром после проливного дождя воздухе плывёт одуряющий запах. Я вдыхаю его жадно, большими порциями, словно только что научился дышать правильно и осознал, как это классно. С каждым глотком притупляется чувство вины и растворяется злость. Но сомнения…

Как удивительно быстро близкие люди способны стать чужими… И как же сложно обратно! Надо ли оно мне?

— Ненавижу твою мамашу! — Лялька, злая и раскрасневшаяся, одним махом сметает с моего стола всё, что попалось под руку.

Первый порыв выставить девчонку за дверь сменяется неожиданным сочувствием, стоит только взглянуть на её подрагивающие от обиды губы и блестящие от слёз глаза. Сейчас её влажные радужки зеленовато-синие, как штормовое море. Я молча подбираю с пола конспекты, учебник, печенье, рассыпавшееся из подложки и раскрошившееся от удара.

— Что ты молчишь? — не успокаивается Лялька. Ей, как обычно, нужен ураган.

— Тебе стоит быть осторожнее со словами, когда злишься. Ты ведь так не думаешь… К тому же, ничего страшного не произошло, сегодня только первый день премьеры, и у нас ещё полно…

— У нас? Да тебе пофиг на этот фильм, ты ничего и не замечаешь, кроме учёбы и своей стрёмной допотопной тачки. Физик-шизик! А мы с папой давно договаривались! Он бы ни за что не отменил, если бы не твоя мать.

— Она ведь не специально руку сломала…

— Да? А вот я так не думаю! — и добавляет уже тише: — Корова неуклюжая.

Я на несколько секунд прикрываю глаза и делаю глубокий вдох.

— Ляль, я тебя уже просил не оскорблять мою маму, иначе мы поссоримся.

Мой тон звучит немного резче, чем привыкла слышать Лялька. Она зло прищуривается.