— Кхм-кхм, — моего плеча касается что-то чуждое и несвоевременное в тот момент, как девичьи тонкие пальцы продолжают судорожно впиваться мне в спину.
Я с трудом выныриваю из ослепляющего безумия и, продолжая крепко удерживать ослабевшую Ляльку, с фанатичным восторгом разглядываю её хмельные глаза и дразнящую хулиганскую улыбку на припухших пунцовых губах. Ничего более эротичного в моей жизни не было. В моей безобразно-разнообразной жизни. Кровь по венам толчками… сердце грохочет в ушах, висках… Чертовка!
— Нет, ну… круто, конечно… — вклинивается посторонний мужской голос. — Но вы бы хоть в машине спрятались, а то вас уже на мобильники снимают. Может, я начну билеты продавать?
— Ой! — подаёт голос Лялька и торопится вытащить из-под своего джемпера мою заблудившуюся руку. Справляется, но не отбрасывает, а виснет на ней, подхихикивая и заливаясь краской. Ошалевшая и смущённая — гремучая смесь, совершенно не способствующая моему успокоению.
Я разворачиваюсь к вторженцу, посмевшему прервать мой чумовой заплыв и одариваю его тяжёлым взглядом.
— Григорий, — констатирую хмуро.
— Я это… прошу прощения, что помешал, — произносит он с виноватой улыбкой и пожимает широченными плечами, — просто народ сильно любопытствует, неудобно как-то…
Парень кивает на панорамные окна кофейни, за которыми скалятся довольные зрители. И среди этих счастливых физиономий, как жёлтое пятно на снегу, кислая рожа Лялькиного напарника.
— Ой, — повторяет моя застенчивая и отчаянно красивая девочка и прикрывает рот ладошкой. Вот только в озорном взгляде никакого раскаяния, и это никак не позволяет мне остыть.
— Увлеклись немного, бывает, — поясняю Григорию и крепче прижимаю Ляльку к себе.
— Гриш, прости, что мы вот так… — она радостно извиняется и, поднеся мою ладонь к лицу, трётся об неё, как кошка.
Я уже не слышу ответный смущённый бубнёж Григория. Господи, дай мне терпения! Сейчас бы головой в сугроб, в ледяную прорубь… Но лето!
— Ро-ом, — голос у Ляльки растерянный, — я не думала… совсем не ожидала, что мы с тобой сегодня встретимся, и договорилась с Гришей…
— Отлично! — поспешно и оттого немного резко перебиваю её лепет, пока не вздумала «переобуться». — Ляль, у меня сейчас времени в обрез, я ведь ненадолго приехал.
Конечно, вру. Мне срочно нужна передышка. Ведь если эта девочка продолжит о меня тереться, мой разум окончательно проиграет первобытным инстинктам и наше неожиданно острое перемирие закончится очень быстро и банально. Самому бы разобраться — что это сейчас было… И чтобы отрезвить воспалённый мозг, мне просто необходимо дистанцироваться от льнущего ко мне раздражителя.
Вижу, что расстроилась. Ничего не изменилось — все эмоции наружу. Это хреново — малышка слишком уязвима. А с другой стороны — в поколении безнадёжных дармоедов и шлюх она как маленький чистый бриллиант на фоне ярких и фальшивый камней. Настоящая, искренняя… Уникальная. Не то чтобы я не считал себя достойной оправой… Но надо ли? Сейчас — очень! А завтра?..
— Ну, раз ты торопишься… — обиженно начинает Лялька, но я не позволяю ей провалиться в сомнения. Только не сейчас, когда пространство вокруг нас ещё не остыло от искрящего возбуждения.
Я обнимаю её бережно и целомудренно, наклоняюсь, трусь носом о висок, прикасаюсь губами.
— Завтра, Лялька, я никуда не буду торопиться.
— Правда? — улыбается, а в глазах блестят слёзы.
Киваю молча и, поднеся её руку к губам, целую в раскрытую ладонь. Хочу верить, что это правда.
Наблюдаю, как Лялька усаживается на пассажирское сиденье рядом с огромным Григорием. В груди царапает… Как там этот буйвол её называл? Цветок какой-то… Встречаюсь взглядом с романтиком-флористом и киваю, чтобы вышел из машины.
— Что? — спрашивает без вызова, да и выглядит слишком открытым и добродушным.
— На всякий случай… Руки держи при себе, Григорий. Она моя.
— Роман, ты сам-то в это веришь?
— Я тебя предупредил, Гриша. Не надо со мной воевать.
— Я пацифист. И это… на Еву я не претендую. Ты, Ром, хороший парень, и мне правда нравишься, но… Я тебе не верю. В себе разберись.
Как знал — стоит случайно стать приличным человеком, как тебя тут же ткнут носом в то, что это случайность.
Летом, когда наш храм утопает в зелени, мне очень нравится сидеть на низенькой скамье, скрытой от прихожан густым кустарником. Эту скамью я смастерил собственноручно и, честно говоря, для себя. Здесь я ищу умиротворение и обычно нахожу. Сегодня не срослось. Думал переждать службу на тихой зелёной аллейке, но моё убежище обнаружили мелкие горластые дети, и к моему смятению после свидания с юной Лялькой добавилась изрядная доля раздражения. Какой идиот сказал, что дети — цветы жизни? Это вампиры, высасывающие из взрослых покой и здравомыслие. Конечно, когда-нибудь и у меня будут дети. Было бы отлично, чтобы они не орали ради ора, как придурки, а занимались чем-нибудь интересным и полезным. Очень захотелось покурить, но на территории храма я не способен оборзеть до такой степени.
