Нарушая заповеди полностью

— Тоже мне — трагедия! — она выбегает из моей комнаты и со всей силы хлопает дверью. «Уроды дремучие!» — доносится уже из коридора.

Я усмехаюсь — огнище! Совсем не умею на неё злиться. Она такая — стихийная. Любые эмоции через край, никаких полутонов. Сейчас успокоится и будет переживать. И тоже очень сильно. И начнёт рвать мне душу своей несчастной виноватой мордашкой. Я обязательно подожду… и пожалею малышку. А потом она снова будет весёлой, милой и восторженной.

«Ром, а что такое пипидастр?», «Ромчик, помоги с задачей», «Ромка, какой же ты умный! Самый умный!»

«Ром, а Бокин — урод меня сегодня облапал!»

Я с недоумением разглядываю щуплую фигурку, пытаясь понять, к чему тянулись лапы «урода Бокина» и мысленно делаю себе напоминалку — вырвать его неразборчивые щупальца и проредить зубы.

Горько-сладкие воспоминания щекочут в области солнечного сплетения. И никуда от них не деться. Иногда хочется сделать себе лоботомию. Забыть, не думать…

Валить отсюда! Седлаю Франкенштейна. Решительно. Уже не в первый раз. Хорошо, что мой железный друг лишён способности материться. Рука тянется к зажиганию… и зависает. Вот чёрт!

Так и знал, что она здесь. Пряталась, трусиха. Или действительно не хочет меня видеть? Причина у неё веская. А у меня весомый повод нарушить её планы — забытый красный рюкзак.

Придётся тебе вытерпеть ещё одну встречу со мной, малышка.

Лялька зябко передернула плечами и запрокинула голову вверх. А я ловлю себя на том, что даже дышать перестал. Бесполезно продолжать искать в этой девочке прежнего угловатого подростка. Я понял это, едва увидел её ноги. И даже сейчас, когда её ножки плотно упакованы в голубые джинсы, я залипаю, как безумный… и голодный. Узкие бёдра, маленькая грудь, тонкая шея… Верхний мозг сигналит — стоп, там жрать нечего! А нижний тянется к солнцу, норовя погнуть руль.

Заметила. Она меня заметила. Сбежит?

Нет, смотрит сюда. Меня не видно за тонированным стеклом, и это позволяет мне рассмотреть мою Ляльку. Позавчера, пока она крутилась в моём ремонтном боксе, я чуть не окосел. Теперь могу не отводить взгляд. Жаль, отсюда не видно, какого цвета у Ляльки глаза. Наверное, голубые… Её радужки-хамелеоны всегда в цветовой гармонии с окружающим миром. Интересно, а какого цвета глаза у обнажённой Ляльки? Так, стоп!

Из кофейни вывалился какой-то старый хрен и перетащил на себя Лялькино внимание. Ну и о чём она может говорить с ним так долго? Завожу Франкенштейна и медленно трогаюсь с места. Кажется, малышке не нравится этот долбодятел… Я уже гораздо ближе и могу разглядеть её недовольную мордашку — она хмурится и снова бросает взгляд в мою сторону.

Я немного опускаю стекло с пассажирской стороны. Теперь старпёр тоже на меня пялится и продолжает что-то втирать девчонке. Мои ладони сжимают руль крепче. Не могу расслышать, о чём говорит мужик, но слово «динозавр» слышу отчётливо. Это он о Франкенштейне, что ли? Ну, так-то да — динозавр. И предлагают мне за него столько, сколько новый никогда не стоил. Я поглаживаю оплётку руля — спокойно, дружище, это просто мысли — комплимент тебе и мне.

Глушу Франкенштейна, и теперь Лялькин звонкий голос слышу уже отчётливо:

— Этот динозавр сделает Ваше корыто на трассе за пять секунд.

Да моя ты умница!

Я торопливо покидаю салон.

— Если не рассыплется раньше, — этот ишак действует мне на нервы.

Делаю несколько шагов и мои руки сами ложатся на талию бойкой защитницы динозавров.

— Мужик, пока ты сам не рассыпался, давай — слюни подобрал и соскочил отсюда.

— Спокойнее, юноша. Ева и сама могла бы сказать, что не одна, а то — такси она ждёт…

Недовольно бубня себе под нос, мужик поспешно ретируется, а я перевожу взгляд на Ляльку. Сегодня у моей девочки серо-голубые глаза. И в тот момент, когда мои губы касаются её виска, — само как-то вышло — радужки Лялькиных глаз темнеют. Штормит малышку, и тело напряжено, как струна. Отводит взгляд. Злится на меня? Боится?

— Ева, расслабься, ты чего такая напряжённая? — я стараюсь говорить мягко, но смятение на её лице никуда не делось. Я неохотно выпускаю из рук тонкую фигурку. — Обиделась на меня?

— Обиделась? — переспрашивает растерянно.