Справа от первого батальона строчили несколько десятков пулеметов команды Быховского. Немцы были ошеломлены, никак не ожидая такой страшной встречи. В ходах сообщения образовалась пробка. Немцам нельзя было продвинуться ни вперед, ни назад... Ручные гранаты летели на них беспрестанно, превращая людей в крошево. Выбраться же из ходов сообщения немцам тоже было нельзя, так как на поверхности их ожидал ураганный пулеметный и ружейный огонь снайперов.
Вдруг во французском тылу раздался такой залп, что, казалось, лопнул земной шар на несколько частей. Это французская артиллерия ударила из сотен орудий. Снаряды ложились по обоим берегам канала. Немецкие войска оказались в смертельной ловушке. Они бросались в разные стороны. Артиллерия била беспощадно, и через полчаса от немецких войск, перешедших канал, не осталось ни одного человека.
Снова мы продвинулись вперед и вновь построили окопы на берегу канала. Продвигаться за канал самостоятельно не решались, а начальства не было. Не было и связи с третьим батальоном, находившимся где-то между первым и вторым батальонами и соприкасавшимся будто бы, с первым полком, который на правом фланге взял деревню Курс, и в ней укрепляется.
С десяти часов вечера и до двух часов ночи на участке восстановилась тишина. Артиллерия с обеих сторон молчала, не было и пулеметной и ружейной стрельбы.
Я, Макаров и рядовой его отделения Горчаков сидели в новом окопе. Горчакова все любили и называли Василием Михайловичем. Он был рабочим тульского завода. Василий Михайлович очень любил петь, и всегда, где бы то ни был, не обращая внимания на окружающую обстановку, он вполголоса напевал ту или другую песенку. Ночь была холодная и Василия Михайловича пробирала дрожь. Заметив, что Горчакову холодно, Макаров передал ему свою палатку. Укрывшись в палатку и осторожно, чтобы не заметили немцы, покурив вместе с нами, Василий Михайлович потихоньку замурлыкал.
Немцы начали изредка побрасывать снаряды. Один из них разорвался недалеко от нашего окопа, засыпав нас землей. Отряхнувшись, Василий Михайлович крепко выругался и продолжал песенку. Так прошло около часа времени. Макаров, сидя на корточках, задремал. Клонило и меня ко сну... Вдруг мы были подняты сильным взрывом окопа на берегу канала. Осколки с жутким визгом летели в разные стороны. Когда опять все смолкло, я увидел, как Макаров быстро оторвался от стенки окопа и огляделся. Заметив, что Горчаков сидит, прижавшись к стенке, он сказал:
— Василий Михайлович, вставай, все прошло...
Василий Михайлович не отозвался. Макаров бросился к Горчакову и, схватив его за плечи, начал сильно трясти. Василий Михайлович не пошевельнулся. Он был мертв. Осколок снаряд перебил ему шею. Крупные слезы покатились по огрубевшим от ветра щекам Макарова. Он задыхался от душившего его волнения. К нам подошел младший унтер-офицер Оченин. Увидев мертвого Василия Михайловича он обнажил голову. Ему также было очень жаль этого славного, хорошего товарища. Мы долго молча сидели рядом с телом Горчакова, а потом с болью в сердце зарыли его в неглубокой яме рядом с окопом.
Перед рассветом, сдав участок французам, наша бригада ушла в резерв. Она была сильно потрепана. В некоторых ротах осталось по тридцать — сорок человек. Люди были изнурены трехдневным боем, бессонными ночами и отсутствием питания. Оборванные, с ввалившимися глазами, грязные, голодные, — еле волоча ноги, мы медленно плелись в тыл. Пройдя километров пятнадцать, мы остановились в небольшой деревне. Пообедав и немного отдохнув, солдаты в беспорядке пошли дальше.
Целую неделю не могли точно установить кто убит, ранен или пропал без вести. Те, кого считали убитыми, оказались в лазарете; которых считали ранеными — пропали без вести. Ясно было одно: в плен не попал ни один солдат.
Все старшие офицеры, начиная с ротных командиров, кроме полковника Готуа, в бою участия не принимали. Они, слегка раненые, а в большинстве совершенно здоровые, оставили свои части на младших офицеров и ушли в резерв. Они находились в землянке командира бригады генерала Лохвицкого и пьянствовали. А через три дня, когда закончился бой, в глубоком тылу, на стоянке, нам был, наконец, прочитан приказ о Февральской революции и о том, что начальство нужно теперь называть по-новому: господин генерал, господин полковник.
Солдаты немедленно организовали ротные, полковые и отрядный комитеты. Начались частые собрания. К начальству мы предъявили ряд претензий на неправильные действия офицеров, нечеловеческое отношение в лазаретах к раненым. Вернувшись из лазаретов, солдаты рассказывали нам, что их плохо лечили, скверно с ними обращались. Раневых, у которых были на привязи руки, заставляли колоть дрова. Для осмотра лазаретов были созданы комиссии из врачей и солдат.