— Не там копаешь! — кричали ему, но он все рыл и рыл, и наконец дыра в земле стала достаточно большой для того, чтобы все смогли увидеть то, что увидел Сырко-муж при свете своего фонарика.
Это была довольно большая полость, когда-то, судя по уцелевшим фрагментом кладки, выложенная кирпичом. На дне полости, в бурой дурнопахнущей жиже, белели кости, и почти утонувший человеческий череп укоризненно глядел вверх провалами глазниц.
Рем Наумович, которого тем временем успешно выкопали, заглянул в яму, изменился в лице и рухнул на колени.
— Прости, — всхлипнул он и неожиданно размашисто перекрестился. — Прости меня грешного, товарищ, сударь, кто ты там! Прости, прости, кто ж знал-то!..
А потом, выбравшись из подвала и отмывшись, потрясенный Рем Наумович повинился и открыл соседям свою главную тайну, которая по совместительству являлась вершиной его рационализаторской мысли и предметом огромной гордости. Оказывается, инженер на пенсии умудрился обустроить прямо у себя в комнате самый настоящий личный туалет. Общая уборная постоянно оказывалась занята, а Рем Наумович в силу возраста страдал некоторыми деликатными болезнями и, кроме того, любил почитать за этим делом свежую газету. Поэтому он соорудил собственный нужник, который, войдя в тайный сговор с жэковским сантехником, с помощью хитрой системы труб подсоединил к канализационному стояку в подвале. Вот этот-то самый новый врез и дал течь, осквернившую неведомо когда замурованные в подвале неведомо чьи кости…
Тайный туалет, конечно, демонтировали. Подивившись перед этим, как ловко и грамотно все устроил Рем Наумович. Он окружил туалет двойным фанерным коробом со звукоизоляцией из магазинных упаковок от яиц, и рьяно следил за чистотой и отсутствием запахов, поэтому никто из соседей понятия не имел о том, как роскошно устроился пожилой инженер.
Кости из подвала увезли, и у нас во дворе поговаривали, что захоронение очень старое, и принадлежали кости не одному человеку, а не то двоим, не то троим, а еще вполне возможно, что погребены они там были живьем.
Полтергейст жителей барака больше не беспокоил, телевидение — тоже. И даже Барсик, к радости Рема Наумовича, вернулся, грязный и с рваным ухом. Комиссия из ЖЭКа приходила повторно, но в этот раз жильцы были предупреждены, все прибрали и оттерли, а в четвертой квартире даже успели поклеить в коридоре новые обои. Бытовые условия в бараке были признаны вполне пригодными для жизни, и все вздохнули с облегчением.
После скандала в семействе гадалок из углового дома, который завершился побегом Матеи и похищением младенца, сдала не только Досифея. Это как будто стало ударом для всего нашего двора, точнее, даже не ударом, а отрезвляющей пощечиной. Мы вдруг почувствовали, что наше время уходит. Так бывает в августе, когда буквально за один день неуловимо меняется освещение, тени становятся резче, а толкущиеся в прозрачном воздухе мошки — заметнее. Когда понимаешь, что лето заканчивается прямо здесь. И наше время уходило, как уходит лето, ни от кого не таясь. Мы просто не сразу обратили на это внимание.
А потом наступил момент, когда мы поняли, что ничего уже не будет как прежде. И этот момент мы запомнили хорошо.
Все случилось в тот год, когда в нашем дворе завелся первый бездомный, или, как их называли, лицо без определенного места жительства. Прежде мы о них только слышали, а теперь у нас появился собственный. На одном определенном месте он и впрямь не сидел, прятался по подвалам, перемещаясь между ними так ловко, точно ему удалось найти те самые знаменитые подземные ходы и пещеры, благодаря которым наш двор когда-нибудь наконец должен был провалиться в тартарары.
Иногда бездомный выползал из подземелий погреться на солнышке. Грязный и бледный, он плохо пах, и дворовые дети прозвали его Опарышем — безо всякой злобы, по одному только сходству. Хотя куда больше, чем на опарыша, бездомный был похож на Ивана Грозного с картины, на которой царь убивает своего сына. Глаза у него были такие же круглые, здоровенные, дикие, будто лишенные век, щеки и виски впалые, голова большая и лысая. Разговаривать Опарыш то ли не умел, то ли не считал необходимым, и исчезал при любом громком звуке или подозрительном движении в окрестностях. Братья Кузины из барака пару раз нарочно пугали его взрывами пистонов, чтобы не лез в их подвал. Жильцы барака никого туда не пускали.
Дворовые старушки и гадалки из углового дома подкармливали бездомного, ставили ему на видное место у подвальных дверей туго завязанные пакеты с едой. Другие на них ругались — разводите, мол, антисанитарию, крысы ваши подачки растаскивают, а
— Где-то у него там логово, — со значением говорили милиционеры.
— Человек юродивый, живет где хочет, — ответила им как-то Досифея, которую они встретили у входа в подвал. В руках у Досифеи был батон хлеба.
— А вы потворствуете, — строго сказал ей один из милиционеров, усатый.