— Что вы, что вы, — Досифея отломила горбушку и начала есть ее так неторопливо и аппетитно, что у еще не обедавших милиционеров заурчало в животах, и они уехали.
А потом начали появляться игрушки. Возможно, они появились одновременно с Опарышем, но взрослые обитатели нашего двора были так увлечены тем, что теперь рядом с ними,
В те времена еще не было принято приносить туда, где погибли дети, плюшевых мишек и зайчиков. И дети вроде бы не гибли так часто — или время, уходящее наше время тянулось дольше, и расстояния между событиями, даже горестными, были достаточными для того, чтобы свыкнуться и сжиться с ними. И традицию эту жители нашего двора видели только в заграничных фильмах — у самых везучих были видеомагнитофоны, а прочие ходили в видеосалоны и в кино, импортную жизнь тогда показывали повсюду, и она уже не казалась инопланетной. Странных композиций на придомовых клумбах, с лебедями из шин, оградками из бутылок, распятыми на деревьях куклами и вкопанными среди ромашек львятами, тогда еще тоже не делали. Да и вообще, оставить игрушку, хорошую, целую игрушку на улице, в грязи, под дождем — такое не укладывалось в головах ни у взрослых, ни у маленьких.
Это были игрушечные звери — собачки, мишки, зайчики, кошечки. Разноцветные, мягкие, совсем новые на вид, с глазастыми дружелюбными мордочками. И что самое главное, никто у нас во дворе таких игрушек раньше не видел, а мы тогда уже многое повидали, от имевшейся в каждом приличном доме обезьянки Читы до куклы Барби с гнущимися ногами.
Игрушки появлялись неведомо откуда прямо на улице — они как будто отдыхали, прислонившись к деревьям и фонарным столбам, сидели на лавочках и ступеньках. Все, конечно, поначалу решили, что их выбросили, а какие-нибудь дети достали из мусорки и растащили по двору. Взрослые брезгливо брали их, завернув руку в целлофановый пакет или в спущенный рукав куртки, ворчали, что игрушки, может, завшивленные или из ветряночного дома, и выбрасывали в контейнеры.
Но игрушки появлялись снова. Причем они как будто поняли, что надо выбирать более укромные места, чтобы не оказаться опять в том вонючем железном баке, среди картофельных очистков и селедочных хребтов. Теперь они прятались между гаражами, в деревянных домиках-беседках на детской площадке, на голубином кладбище. Совсем новые, яркие, с любопытными пластмассовыми глазами. Дети шептались, что игрушки двигаются, когда никто не смотрит, — отвернешься, потом взглянешь снова, а она уже вроде бы в другом месте. Но в это верили только самые маленькие.
Конечно, все дети у нас во дворе знали, что чужие вещи нельзя приносить в дом. И историю Люси Волковой, которая подобрала на улице всего-то навсего старый газетный лист, помнили хорошо, пусть все последовавшие за этим события и обросли уже самыми невероятными подробностями вроде существа, которое само собирало себя из подручных предметов. И знали историю про мальчика из соседнего района, который нашел на улице крепко завязанный мешочек, принес домой и развязал, а в мешочке оказалось полным-полно блох, переносивших какую-то страшную болезнь — чуму, наверное, — и заразился целый дом, многие умерли, а дом потом долго-долго дезинфицировали, но в нем все равно до сих пор никто не живет, и даже сносить его боятся, потому что болезнь могла впитаться в кирпичи и затаиться там. И все слышали о бандитах, которые похищают детей и потом продают их то ли на органы, то ли в рабство на Кавказ, — те тоже приманивали жертв игрушками, выбрасывали из окна наглухо затонированной машины Барби или пластмассового мутанта, а стоило ребенку подойти — его втягивали внутрь, хлопала дверца, и машина уезжала.
Да и непонятно кем раскиданные по нашему двору игрушки были не из тех, о которых мечтали, которые часами разглядывали через запотевающее от страстных вздохов стекло ларька. Просто мягкие звери, такими не хвастались на детской площадке, таких не носили с собой в школу…
С такими спали в обнимку, целовали в пуговичные носы и прижимали к себе как единственного понимающего друга, когда мама отругает за «двойку» в дневнике.
В общем, первой не удержалась толстенькая Маргоша из дома у реки. Единственная дочка, единственная внучка — и как только не уследили… У нее было сильное косоглазие, она носила очки с заклеенным пластырем левым стеклышком, и во дворе ее дразнили одноглазой.
Маргоша притащила домой игрушечного лисенка, которого нашла в кустах рядом с детской площадкой. Шел дождь, лисенок сидел прямо в грязи, и Маргоше стало до слез жаль его мягкую рыже-белую шкурку. И, каким-то образом ускользнув на полминуты от внимания монументальной бабушки, она схватила лисенка, сунула его под объемное — на вырост — клетчатое пальто и поспешно застегнулась на все пуговицы.