Только жрецы могли правильно принести жертву или правильно объяснить ритуал и тайны веры. Жрецы были закрытой кастой, в которой не мог попасть никто, кроме потомков Левия.* не мог принадлежать. Они не могли наследовать имущество,87 но они были освобождены от всех налогов, пошлин и дани;88 Они взимали десятину с урожая стад и обращали в свою пользу те приношения в Храм, которые оставались неиспользованными богом.90 После изгнания богатство духовенства росло вместе с богатством возрождающейся общины; а поскольку этим священническим богатством хорошо управляли, приумножали и сохраняли, оно в конце концов сделало священников Второго храма в Иерусалиме, как и в Фивах и Вавилоне, более могущественными, чем царь.
Тем не менее рост власти духовенства и религиозного образования так и не смог избавить евреев от суеверий и идолопоклонства. На вершинах холмов и в рощах по-прежнему обитали чужеземные боги и совершались тайные обряды; значительное меньшинство народа преклонялось перед священными камнями, или поклонялось Ваалу или Астарте, или занималось гаданием на вавилонский манер, или ставило изображения и жгло им фимиам, или преклоняло колени перед медным змеем или Золотым тельцом, или наполняло Храм шумом языческих пиршеств,91 или заставляли своих детей «проходить через огонь» при жертвоприношении;92 Даже некоторые цари, такие как Соломон и Ахав, «поклонялись» чужим богам. Появились святые мужи, такие как Илия и Елисей, которые, не став священниками, проповедовали против этих обычаев и пытались примером своей жизни привести свой народ к праведности. Из этих условий и начал, из роста нищеты и эксплуатации в Израиле вышли высшие фигуры еврейской религии — те страстные пророки, которые очистили и возвысили вероучение евреев и подготовили его к заместительному завоеванию западного мира.
Поскольку бедность порождается богатством и никогда не знает себя бедной, пока богатство не ударит ей в лицо, то и Соломону потребовалось баснословное состояние, чтобы ознаменовать начало классовой войны в Израиле. Соломон, подобно Петру и Ленину, попытался слишком быстро перейти от сельскохозяйственного к индустриальному государству. Мало того, что труды и налоги, связанные с его предприятиями, легли тяжким бременем на его народ, но когда эти предприятия были завершены, после двадцати лет работы, в Иерусалиме образовался пролетариат, который, не имея достаточной занятости, стал источником политических фракций и коррупции в Палестине, точно так же, как он стал в Риме. Трущобы развивались шаг за шагом по мере роста частного богатства и увеличения роскоши двора. Эксплуатация и ростовщичество стали признанной практикой среди владельцев крупных поместий, купцов и ростовщиков, стекавшихся к Храму. Помещики Ефрема, по словам Амоса, «продавали праведников за серебро, а бедняков — за пару обуви».93
Этот растущий разрыв между нуждающимися и обеспеченными людьми и обострение конфликта между городом и деревней, который всегда сопровождает индустриальную цивилизацию, были как-то связаны с разделением Палестины на два враждебных царства после смерти Соломона: северное царство Ефрема,* со столицей в Самарии, и южное царство Иуды со столицей в Иерусалиме. С тех пор иудеи были ослаблены братской ненавистью и раздорами, периодически переходившими в ожесточенную войну. Вскоре после смерти Соломона Иерусалим захватил фараон Египта Шешонк и отдал, чтобы умиротворить завоевателя, почти все золото, которое Соломон собрал за свою долгую налоговую карьеру.
