Глупец! Откажись от жажды богатства, изгони все желания из своего сердца. Пусть твой ум будет удовлетворен тем, что наработано твоей кармой. Не гордись ни богатством, ни друзьями, ни молодостью; время уносит все в один миг. Быстро оставив все это, что полно иллюзий, войди в место Брахмана… Жизнь трепетна, как капля воды на листе лотоса. Время играет, жизнь идет на убыль, но дыхание надежды никогда не прекращается. Тело покрылось морщинами, волосы поседели, рот стал беззубым, палка в руке дрожит, но человек не оставляет якорь надежды. Сохраняйте спокойствие всегда. В тебе, во мне и в других обитает один лишь Вишну; бесполезно гневаться на меня или проявлять нетерпение. Видьте в каждом себя, и отбросьте все мысли о различиях.125
Магометанские нашествия положили конец великому веку индуистской философии. Нападения мусульман, а затем и христиан на родную веру привели ее, в целях самозащиты, к робкому единству, которое сделало изменой все споры и подавило творческую ересь в застойном единообразии мысли. К двенадцатому веку система веданты, которая в лице Шанкары пыталась стать религией для философов, была переосмыслена такими святыми, как Рамануджа (ок. 1050 г.), в ортодоксальное поклонение Вишну, Раме и Кришне. Философия, которой было запрещено думать о чем-то новом, стала не только схоластичной, но и бесплодной; она принимала свои догмы от священства и кропотливо доказывала их с помощью различий без различий и логики без разума.126
Тем не менее брахманы, в уединении своих убежищ и под защитой своей непросвещенности, бережно сохранили старые системы в эзотерических сутрах и комментариях и передали через поколения и века выводы индуистской философии. Во всех этих системах, брахманических или иных, категории интеллекта представлены как беспомощные или обманчивые перед реальностью, которую можно сразу почувствовать или увидеть;* И весь наш рационализм XVIII века представляется индийскому метафизику тщетной и поверхностной попыткой подчинить неисчислимую вселенную понятиям салонира. «В слепую тьму уходят те, кто поклоняется невежеству; в еще большую тьму уходят те, кто довольствуется знанием».129 Индуистская философия начинается там, где заканчивается европейская, — с исследования природы знания и ограничений разума; она начинает не с физики Фалеса и Демокрита, а с эпистемологии Локка и Канта; она принимает разум как то, что познается наиболее непосредственно, и поэтому отказывается превращать его в материю, познаваемую лишь опосредованно и через разум. Она признает существование внешнего мира, но не верит, что наши органы чувств могут познать его таким, какой он есть. Вся наука — это начертанное невежество, принадлежащее Майе; она формулирует в постоянно меняющихся понятиях и фразах обоснование мира, в котором разум — лишь часть, одно изменчивое течение в бесконечном море. Даже человек, который рассуждает, — это майя, иллюзия; кто он, как не временная связь событий, проходящий узел в кривых материи и разума через пространство и время? И что такое его действия или его мысли, как не исполнение сил, намного предшествующих его рождению? Нет ничего реального, кроме Брахмана, этого огромного океана Бытия, в котором любая форма — лишь минутная волна или капелька пены на волне. Добродетель — это не спокойный героизм добрых дел и не благочестивый экстаз; это просто признание тождества своего «я» с любым другим «я» в Брахмане; нравственность — это такая жизнь, которая проистекает из чувства единения со всем сущим.* «Тот, кто видит все существа в своем Я, а свое Я — во всех существах, не испытывает от этого никакого беспокойства. Какое заблуждение, какое горе может быть с ним?»130
