Переход от Йоги к Пурва-Мимансе означает переход от самой известной к наименее известной и наименее важной из шести систем брахманической философии. И как Йога — это скорее магия и мистицизм, чем философия, так и эта система — не столько философия, сколько религия; это ортодоксальная реакция против нечестивых доктрин философов. Ее автор, Джаймини, протестовал против склонности Капилы и Канады игнорировать, хотя и признавать авторитет Вед. Человеческий разум, говорил Джаймини, слишком хрупкий инструмент для решения проблем метафизики и теологии; разум — это распутница, которая будет служить любому желанию; он дает нам не «науку» и «истину», а всего лишь нашу собственную рационализированную чувственность и гордыню. Путь к мудрости и миру лежит не через тщетные лабиринты логики, а в скромном принятии традиции и смиренном исполнении ритуалов, предписанных Писанием. Об этом тоже можно сказать: cela vous abêtira.
Слово «веданта» первоначально означало завершение Вед, то есть Упанишад. Сегодня в Индии его применяют к той системе философии, которая стремится придать логическую структуру и поддержку основному учению Упанишад — органу, звучащему во всей индийской мысли, — о том, что Бог (Брахман) и душа (Атман) едины. Древнейшей из известных форм этой наиболее широко распространенной из всех индуистских философий является «Брахма-сутра» Бадараяны (ок. 200 г. до н. э.) — 555 афоризмов, первый из которых провозглашает цель всего: «Итак, желание познать Брахмана». Почти тысячу лет спустя Гаудапада написал комментарий к этим сутрам и передал эзотерическую доктрину системы Говинде, который научил ей Шанкару, составившего самый знаменитый из комментариев к Веданте и ставшего величайшим из индийских философов.
За свою короткую тридцатидвухлетнюю жизнь Шанкара достиг того союза мудреца и святого, мудрости и доброты, который характеризует самый возвышенный тип человека, созданный в Индии. Родившись среди образованных брахманов Намбудри из Малабара, он отверг роскошь мира и еще в юности стал санньяси, непритязательно поклоняясь богам индуистского пантеона и при этом мистически погрузившись в видение всеохватывающего Брахмана. Ему казалось, что самая глубокая религия и самая глубокая философия — это Упанишады. Он мог простить многобожие людей, но не атеизм Санкхьи или агностицизм Будды. Прибыв на север в качестве делегата от юга, он завоевал такую популярность в Бенаресском университете, что тот увенчал его высшими почестями и отправил со свитой учеников отстаивать брахманизм во всех дискуссионных залах Индии. Вероятно, в Бенаресе он написал свои знаменитые комментарии к Упанишадам и Бхагавад-гите, в которых он с теологической пылкостью и схоластической тонкостью атаковал всех еретиков Индии и вернул брахманизму то положение интеллектуального лидера, с которого его свергли Будда и Капила.
В этих рассуждениях много метафизического ветра и засушливых пустынь текстуальных изложений, но их можно простить человеку, который в тридцать лет мог быть одновременно Аквинасом и Кантом Индии. Подобно Аквинасу, Шанкара признает полный авторитет Священного Писания своей страны как божественного откровения, а затем отправляется на поиски доказательств в опыте и разуме для всех учений Писания. Однако, в отличие от Аквинского, он не считает, что разума может быть достаточно для решения такой задачи; напротив, он задается вопросом, не преувеличиваем ли мы силу и роль, ясность и надежность разума.111 Джаймини был прав: разум — это адвокат, он докажет все, что мы пожелаем; на каждый аргумент он может найти равный и противоположный аргумент, а его итогом является скептицизм, который ослабляет всю силу характера и подрывает все жизненные ценности. Шанкара говорит, что нам нужна не логика, а проницательность, способность (сродни искусству) сразу схватывать существенное из несущественного, вечное из временного, целое из части: это первая предпосылка для философии. Второе — готовность наблюдать, спрашивать и думать ради понимания, а не ради изобретений, богатства или власти; это отстранение духа от всех волнений, предрассудков и плодов действия. В-третьих, философ должен обрести самоограничение, терпение и спокойствие; он должен научиться жить выше физических соблазнов и материальных забот. Наконец, в глубине его души должно гореть желание мокши, освобождения от невежества, прекращения всякого сознания отдельного «я», блаженного поглощения Брахманом полного понимания и бесконечного единства.112 Одним словом, ученику нужна не столько логика разума, сколько очищающая и углубляющая дисциплина души. В этом, возможно, и заключался секрет всего глубокого образования.
