— Что-то, красавица, ты плохо его защищала. Вон, братва недовольна осталась — не подмахивала! — все засмеялись. — А вот он, гадюка, ну никак не хочет тебя пожалеть! Раз так… Удавите суку.
— Сыч, ты же сам ее в лагерь велел…
— Глохни, сявка! Я что сказал?
Они набросили ей на шею веревку и потянули в разные стороны…
— Я выполню все, что ты хочешь… — я не узнал своего голоса. — Отпусти ее…
— Дошло, что ли? Давно пора.
Он опять придвинул ко мне ботинок. Я, превозмогая отвращение, коснулся его разбитыми губами. Сыч довольно усмехнулся:
— Учитесь… Ладно, пустите девку. Можешь даже забрать ее — на кой она нам, без зубов? Никто за нее жевать не станет!
Он резко опустил ладонь. Бандиты, переглянувшись, пожали плечами. Соня, высунув в смертной агонии распухший посиневший язык, безжизненно обвисла на веревках…
— Опоздал, что ли? Могли и послабее тянуть… Бросьте ее здесь — крысы сами приберут. Извини, Дар. Быстрее надо было соглашаться!
— А с этим что?
— Пару раз по ребрам, чтобы не вздумал чего. Да он и не станет… Ведь не станешь? Он у нас теперь шелковый…. Ты запомни, мужик, я такие представления могу хоть каждый день устраивать, перед самым твоим фортом. А сбежишь если — так для тех, в поселке. А ты все равно узнаешь — ваши же бродяги тебя и порешат, за подруг своих!
Меня развязали, и я кулем повалился на землю, не имея сил удержаться на ногах.
— Жду тебя с добычей, как велел! В срок не придешь — трех человек в поселке живьем в землю зарою! Лук твой на крыше остался — до дома доберешься, надеюсь…
Они ушли. Я подполз к телу изуродованной девушки. Она лежала на спине, широко открыв глаза, в которых навечно застыла маска ужаса. За что? Все тело было в кровоподтеках и ссадинах, а из разорванной промежности стекала густая и темная кровь… Я приподнялся на колени и взял ее на руки.
— Я не забуду этого… Никогда не забуду!
Стараясь не сильно зверствовать в самом поселке, бандиты отрывались, по полной, за его пределами, в травах и дальних стойбищах. По рассказам очевидцев, такая жестокость являлась самым обычным делом. Наверное, они все равно убили бы ее, не сейчас, так потом. Но в этой смерти, виновен лично я… Я содрогнулся, представив, что на ее месте могла оказаться Ната, или Элина. Вспомнив о них, стал тревожно оглядываться. Бандиты, покинувшие опушку, вполне могли оставить своих людей, чтобы выследить их возвращение. Либо, проследить мое направление, после того, как я сумею подняться. Превозмогая боль, я поднялся на ноги, держась за тот самый кол, к которому был ранее привязан. Если остались наблюдатели — пусть видят, что я никого не жду…
Сыч, при всей своей людоедской логике, поступал умно, настраивая против нас жителей долины. Запугивая одних, угрозой расправы над вторыми, он получал возможность управлять людьми так, как хотел. И способа помешать, я не видел…
Послышалось шуршание в кустах. Я выпрямился, застыв подле недвижимого тела. Бояться следовало не только бандитов — это могли оказаться, учуявшие кровь, крысы… Элина, выйдя из-за деревьев, прихрамывая, приблизилась, глядя на меня полными ужаса и слез глазами…
— Не смотри.
— Дар…
— Не смотри!
Она закрыла лицо руками и стала, рыдая, сползать по стволу, обдирая себе спину о жесткую кору… Я, хромая, направился к ней.
— Лина, прекрати. Очнись же!
Она открыла глаза и невидящим, отрешенным взором, посмотрела куда-то, сквозь меня.
— Звери… Какие звери!
— Ты с ума сошла! Зачем спустилась? Уходим! Быстро уходим отсюда! Помоги мне… надо забрать оружие. Они могут быть поблизости, если уже, не наблюдают за нами из-за деревьев!
— Не наблюдают.
Я обернулся. Ната, побелевшая как смерть, стояла рядом и судорожно сжимала лук.
— Был один. Я его убила. Больше никого не оставили. Еще кто-то сорвался в овраг, когда они пытались найти следы. Он сломал спину. Как только все ушли, я спустилась к нему и перерезала горло. От уха до уха. Кажется, еще живому…
Она роняла слова, как тяжелые гири, внешне спокойно и точно, но ее губы так вздрагивали, что я подумал, что и она сейчас разразится истерическим плачем, как Элина. Но это была совсем не та Ната, которую я знал раньше…
— Вставайте… оба. Обопрись на меня. Что с твоими ногами?
— Получил напоследок, нагайкой, по икрам. Мой лук и меч на крыше — надо достать. Они поленились его забирать. Или, так велел Сыч — чтобы я смог отбиться от зверей и вернуться к вам.
— Знаю. Я видела… Почти все.
Мы замолчали. Ната помогла подняться Элине. Потом влезла на крышу и скинула оттуда мое оружие. Мы не хоронили умерших — свинорылы и крысы-трупоеды разрывали любую могилу и вытаскивали тела, разрывая их в куски. Но оставить ее я не мог. Чувство вины за оборванную, юную жизнь, заполнило меня полностью, на глазах выступили слезы… Вместе с Натой втащили мертвую девушку в дом. Я потянулся к тлеющему неподалеку, факелу…
— Нельзя.
— Я не могу их оставить так…
— Можешь. Они ушли недалеко, вероятно, ждут сигнала. Если ты подожжешь дом — появится столб дыма. А у того, кого оставили присмотреть за тобой, тоже был факел. Понимаешь?
— Ната!
— Нет! Они вернутся!
