— Уймись… — я холодно бросил на него брезгливый взгляд. — Уймись, Сыч. Неужели ты еще не понял? Таких, как мои воины, пустым трепом не запугать. И вообще — не запугать. Ничем. Мы такое видели, пока ты там, в шахте околачивался, в жутком сне не привидится. И что нам после этого твои жалкие синяки? А серый цвет — он природе привычнее… Что ты видел в своей жизни? Что? Зону? Лагеря? Жил, как волк и других заставлял? А я и все мы — хотим жить, как люди. Не опасаясь того, что придет, какая-то, мразь и надругается над твоей свободой, над твоими родными, над твоей землей. И, ради этого, я готов воевать с тобой, хоть всю жизнь! Мало нас — да мало. Но, на каждого приходится по трое-четверо убитых ваших. А у меня — ни одного! Так кто из нас умеет воевать? Это тебе не разборки устраивать, между своими… Это — против народа пойти! А народ тебя сотрет в порошок, рано или поздно.
— Кишка тонка… — он глухо буркнул. — Что языком попусту молоть — предложи дело!
— Кишка тонка у твоих. Ты думаешь, только ты такой проницательный? Так я тоже, кое-что рассказать могу. Это не ты сам — тебя заставили пойти сюда! Не сам, а шестерки, презренные вытолкали в спину, хорошо, если не пинками. И не хотят они больше свои шкуры подставлять — трусят! Примеров хватает! Все, Сыч, хватит. Ты выполняешь мои условия, и я позволю вам уйти без боя. Не тронешь больше никого, я имею в виду жителей долины. Да, твои, вроде, как и сами уже успокоились — участь Мухи да других, кое-чему научила, не так ли? Еду будете сами себе добывать — в лесах на Предгорье ее хватает. Если не уместитесь все, в своем клане, можете поселиться возле пустоши и желтых земель. Докажите свое право, называться людьми. Может быть, там кто-то и найдет свою гибель… Те места — опасны. Но хищников хватает и здесь, не только в горах. Если вы преуменьшите их число, вам станут многие благодарны. А если избавите и Пустошь от тех тварей, то получите возможность торговать солью. Это — самая твердая валюта в долине. Без нее можно прожить, но тяжело. С вами станут меняться, вот тогда и завяжутся иные отношения…
— Ты сдурел? — Сыч снова поднялся. — Понимаешь, что несешь? Это же — братва! Черная масть! Не твои, серые! У меня — одни блатные! Они не работают! Не охотятся! Не строят! Дурак, они убивать станут! Понял? Убивать! Это я их сдерживаю — я один! На хрена вы Грева завалили? Он еще как-то мог с этой шушерой разговаривать спокойно! Развала хотите? Да тогда от моих ребят не то что, жители одного поселка — все вы кровью умоетесь! Всех на ножи поставим! Всех! И не морочь мне голову, как кум на исповеди… Их тюрьма не исправила, а ты и подавно не сможешь! У меня — каждый, по несколько ходок имеет! И все — за мокруху и разбой, по отягчающей! Авторитетов — более двадцати. Смертников — восемь, и я — в их числе! Ты сам, парашу нюхал, чтобы такое предлагать?
— Нет, — я устало смотрел на разбушевавшегося главаря и начинал подумывать о том, что все это бесполезно… — Не нюхал. И думаю, что уже не придется. Тюрем больше нет. И создавать их — некому. Разве только ты сам ям не нароешь, да не станешь в них гноить людей — как тебя самого гноили. Но закон — он будет. Не тот, который ты хочешь установить — страха и произвола. Не твой и твоей банды. Закон — для нормальных, человеческий закон. Не убивать и не грабить. Не насиловать. Если что я забыл, спроси у Святоши, он заповеди лучше меня помнит, если не врет.
— Спрошу обязательно. Но я и сам одну помню — не прелюбодействуй, кажется. Знаешь такую?
— На моих жен намекаешь? Глупо. Я никого в своей жизни не изнасиловал и к жизни с собой не принуждал. И женщину, ни разу не ударил.
— Телки, они и есть — телки, — он презрительно ухмыльнулся. — Подумаешь, влепил пару раз по морде… Послушнее будут.
— Оказывается, это ты — дурак. Ты сдохнешь, но так и не поймешь простого. Что останется после тебя? Что ценного есть в нашем мире, как не они? Это в них — вся наша надежда. Придет время — если ты еще будешь передвигать по земле свои старые кости — и кто будет с тобой рядом? Твоя свора? Бред… А у тебя — ни сыновей, ни дочерей. Ни одного, единственного, близкого тебе человека. Женщины, которых вы били и над которыми надругались — они не станут рожать вам детей. Умрут, а не станут. И тогда никого больше не останется, понял? Не для чего было все это затевать, потому что некому будет оставить! Сдохнешь, и рухнет вся твоя, несостоявшаяся империя.
Он снова уселся и вытащил из кармана фляжку. Отпив глоток, Сыч угрюмо бросил:
— Учишь, значит… Сам с двумя, а туда же. Ну, так, тогда поясни, если добровольно к моим никто не пойдет, то тогда кто? Не твоя ли, рыжая? Или та, темненькая и мелкая?
У меня потемнело в глазах, и я невольно сжал кулаки, так, что Сыч сразу отпрянул назад.
— Я тебя порву зубами, если с ней что… — смерть Мухи покажется тебе детским лепетом!
