— В семью — принимай, но в дом тебе никого принимать не придется, отец. После свадьбы мы сразу уезжаем. Я тебе говорил, что через две недели я уже должен быть на новом месте.
— Когда же я успею что-то приготовить?! — воскликнула мать.
— Тебе ничего не придется готовить. Будешь вместе с отцом сидеть в ресторане, и тебе будут подносить все, что ты предварительно пожелаешь заказать.
— В доме тоже надо что-то устроить. Соберутся гости, сваты придут. Как же нам со сватами хоть по разу не собраться вместе — у нас и у них? Чтобы было как у людей.
— А что делает ваш отец? — спросил Даниэль у Этл.
— У меня нет отца, есть дядя. Он — почтальон.
— И ты, и мама знаете его. Он носит вам письма и газеты с тех пор, что вы живете в Москве, — пояснил Вениамин.
— Ленович?
— Да, его фамилия Ленович, и моя — тоже, — подтвердила Этл, а Вениамин добавил:
— Видишь, ты даже знаешь его фамилию. Выходит, сват твой тебе хорошо знаком.
— Кто же на нашей улице не знает Леновича? За двадцать лет работы он, пожалуй, не более двадцати раз положил в наш почтовый ящик чужую газету. Получается, одна ошибка в год. Дай бог всем работникам работать с такой точностью.
— Теперь, отец, — заметил Вениамин, — он и раз в год не будет ошибаться. Как-никак породнимся.
— Хорошо, очень хорошо… — молвил отец, но взгляд, которым он глядел на сына, говорил о том, что вовсе не так уж все хорошо. Вениамин человек с характером, но он, Даниэль, тоже не лыком шит. И он прямо сказал то, о чем думал: — Если ты, дорогой сын мой, спрашиваешь меня, то я тебе отвечу: все, что делается в спешке, имеет свои минусы. Вот и подумайте оба, — обратился он и к Этл. — Оглядитесь… Ты же, Веня, собрался уезжать… Знаешь, издалека многое видно гораздо лучше, чем вблизи.
Краска залила лицо Этл. Вениамин снова взял ее за руку, как он это сделал, когда они только вошли в дом. Он не ожидал, что отец так открыто выразит неприязненное отношение к Этл. Но он не сердился на него, ибо был в таком состоянии, когда нельзя испытывать злость или раздражение. Подобно огоньку, который тихо горит, но лишь только в него подбросят сухую щепку, он тут же разгорается сильнее, ярче, так и Вениамин сильнее почувствовал сейчас, как он любит Этл, утвердился в правильности своего выбора. У него защемило сердце, когда он увидел, как она то бледнела, то краснела от слов отца, и в то же время легко и радостно было на душе. Главное — он любит и он любим. Он не сказал отцу ни слова в ответ, был уверен, что тот переменит свое отношение к Этл. И еще Вениамин подумал о том, что мать умнее отца, у матери «умное» сердце, и она уже относится к Этл как к родному дитя.
— А я-то что расселась будто барыня? — всполошилась Гинда, поднявшись с места. — Надо же вас покормить.
— Я уже, пожалуй, пойду… — сказала Этл.
— Нет, Этеле… Вениамин еще не ужинал, и ты, дитя мое, тоже, конечно, проголодалась.
— Спасибо, спасибо, — отказывалась Этл. — Я ужинала дома. — Она поднялась из-за стола, вслед за ней поднялся и Вениамин.
Когда они вышли на улицу, Этл проговорила упавшим голосом:
— Твой отец прав. Я тебе не пара. Мой дядя твердил мне то же самое.
— Мой отец и твой дядя говорят глупости, и нечего их повторять. Если бы я знал, что все так обернется, что ты будешь расстраиваться и переживать, мы бы вообще не пошли к нам.
— Но без согласия твоего отца мы не будем счастливы. В бога я не верю, а в отца верю.
— Я тоже верю в отца. Мой отец, когда скажет что-то не так, всегда потом жалеет. Сколько раз он меня упрекал в том, что у меня все шиворот-навыворот, что я упрямец, каких свет не видел. Потом ему приходилось признавать, что у его сына, то есть у меня, все в порядке. Я уверен, когда он узнает тебя немного поближе, то непременно полюбит. Вот мама, та сразу тебя полюбила.
— Но ведь он прав, если считает, что я тебе не пара. Мне еще учиться и учиться, чтобы дорасти до тебя…
— Это правда — учиться тебе надо, и ты будешь учиться. Но не для того, чтобы дорасти до меня. Нечего тебе расти до меня, мы с тобой равны. Образование, высокая должность, место в обществе — все это прекрасно, Этеле, но что все это без тебя, без нас двоих вместе? Когда отец сказал, что ему не следовало говорить, я почувствовал жалость к нему за то, что он не ощутил, как я тебя люблю. А ты… Ты меня разве не любишь? — его лицо приняло испуганное выражение, будто он не был уверен в ее ответе.
— Ты же знаешь, — ответила она, и он свободно вздохнул, как человек, которому на краю пропасти протянули руку для спасения.
