— Я все мечтаю о том благодатном времени, — философствует Лев Борисович, — когда люди на земле не будут впихивать в себя столько пищи. Достаточно будет пяти- или десятиграммового порошка, содержащего все необходимые витамины, — взял его в рот, проглотил — и сыт до обеда. Удовольствие! Где-то я читал, что в тысяча девятьсот девяностом году уже будет покончено с кухней! Люди исключительно будут питаться кубиками.
— Дай бог, — отвечает Полина Яковлевна, — женщины тогда будут просто счастливы. Но ведь кубики и сейчас имеются в продаже. Помнится, одно время я даже стала готовить бульоны из этих кубиков, одна минута — и готово…
— Помню, помню, — морщится Лев Борисович. — Не об этих кубиках речь. Я имею в виду нечто лучшее, примерно такую пищу, которой питаются в небесах космонавты.
— Космическая пища должна быть неплохая. Но все же… Разве тебе не захочется бульона из молодой курочки, фаршированной рыбы, свежих пирожков, горячих блинчиков, прямо со сковородки? — возбуждает у него Полина Яковлевна аппетит.
— Гм, это не плохо, — оживляется Лев Борисович, — но ты же меня кормишь манной кашей.
— Обязательно съешь… — настаивает Полина Яковлевна, — она на молоке и на масле.
Она не дает ему подняться из-за стола, пока он все не съест. Но сегодня, видимо, ее совсем мало трогало, позавтракает он или нет. Если они еще не ссорились, то, по крайней мере, к ссоре были близки, к такой ссоре, которая возникает не из-за какой-нибудь мелочи, каприза, когда раздраженные супруги сгоряча взрываются и готовы, кажется, один другого растерзать, уничтожить. Обычно такие бури-ураганы не оставляют заметных разрушений, вулкан, извергающий огонь, вскоре затухает, и, глядишь, они уже улыбаются, смеются, опять для них светит яркое солнце. Гораздо опаснее ссора сдержанная, тихая, без шума, без криков, когда каждое тихо произнесенное слово будто стрелой пронизывает сердце и надолго, если не навсегда, остается там лежать тяжелым камнем, не давая забыть о себе.
— Когда ты дал согласие переехать, ты хотя бы подумал, что нужно посоветоваться с женой? Или, по-твоему, я даже этого не заслужила? — спросила она сдержанно, едва подавляя крик, рвавшийся из пересохшего горла.
Лев Борисович посмотрел на ее сердитое, возбужденное лицо и тут же перевел взгляд на тарелку, как бы желая этим сказать: «Потом ты сама будешь говорить, что ничего не ем».
— Я уже не говорю о себе, — продолжала она все так же тихо, не повышая голоса. — Я думаю о Володе. Сразу после окончания школы он собирается поехать в Закарпатье… Перед экзаменами в институте. Все должно иметь свои границы, и, когда их переступают, это становится безрассудным… Мне кажется, моего сына просто подменили. Не обижайся, что я скажу, тебе это не понравится, но выслушай меня. В последнее время Володя все чаще говорит: «Мама, ты не понимаешь…» Пусть так, пусть действительно я не понимаю, но ты-то понимаешь, ты был для него тем человеком, с которого он брал пример, тебя он всегда слушал. Как я была счастлива, видя, что мальчик к тебе привязался, полюбил, ведь я так переживала первое время после нашей женитьбы. Теперь мне кажется, что и на меня Володя смотрит не как на родную мать, а как на мачеху…
Лев Борисович с тоской посмотрел в окно, предчувствуя длинный и трудный разговор, которого нельзя избежать.
— Ошибка многих родителей состоит в том, что они считают, что дети глупее их, и пусть парню уже восемнадцать или девятнадцать лет, его все еще нужно вести за ручку, опекать на каждом шагу. Ты ведь знаешь, Поля, как сначала и мне было трудно, возможно, еще труднее, чем тебе. И я его баловал, Володьку, мы его оба баловали, но я еще больше, чем ты, более всего я боялся, что он станет меня считать злым отчимом… Моего Бореньку… — голос его стал глухим. — Люди, которые видели, рассказали мне, что в тот холодный октябрьский день, когда моего мальчика вместе с матерью вели в смертной колонне, он держал в руке аэроплан — последнюю игрушку, которую я ему купил накануне войны… — Лев Борисович умолк, у него перехватило дыхание, и он не мог произнести больше ни слова.
У Полины Яковлевны глаза налились слезами.
— Нет, это сверх всяких сил, это невозможно, — она поднялась из-за стола, ломая руки. — О чем бы мы ни говорили, мы приходим все к тому же. Разве это жизнь? Иногда мне кажется, что уж лучше я бы погибла со всеми моими родными. Сколько лет уже прошло, как мы живем вместе и беспрестанно возвращаемся к этой страшной трагедии. Так оно и должно быть. Мы осуждены на эти жуткие воспоминания… Но зачем нашим несчастьем и горем тревожить Володю? Я не хотела ему говорить об его отце. Мне казалось, так будет лучше. У него же есть отец, а у ребенка не должно быть двух отцов. Но ты все рассказал ему и теперь не упускаешь случая снова и снова напоминать ему об этом. К чему это бесконечное травмирование?
