Лаборатория «БП» — «Беспрерывный поток» — занимает в огромном здании института всего три комнаты, включая кабинет ее начальника. Приборы, которые негде было поместить в двух общих комнатах, поставили в кабинет Льва Борисовича. Это маленькая лаборатория, едва ли не самая маленькая среди множества других лабораторий крупного, разветвленного научно-исследовательского института; однако на третьем этаже, где помещается лаборатория, ее слышно в длиннейшем, полукилометровом коридоре из конца в конец. В лаборатории не гудят моторы, не производятся химические реакции со взрывами, на скромной грифельной доске, что висит на стене в одной из комнат, нарисованы сообщающиеся сосуды различных размеров, и эти сосуды кругом облеплены цифрами, разными выкладками. В середине комнаты стоит стеклянная печь, состоящая из пяти отделений, наполненных до известного уровня водой. Нигде не искрится, не пламенеет, но гром, и немалый, слышен. Это два громовых голоса — бас Николая Митрофановича Оскольцева и бас Вахтанга Абасовича Гоберидзе. Когда Оскольцев и Гоберидзе начинают что-то доказывать друг другу и если к ним присоединяется Яша Клейнерман, у которого тоже весьма сильный голос, — коридор наполняется густым гудением. Ни одна лаборатория не имеет в институте столько горячих приверженцев и ярых противников, как «БП», и, разумеется, это способствует тому, чтобы споры и дискуссии внутри самой лаборатории тоже были особенно страстными, иногда даже ожесточенными.
Как и многие другие научные коллективы, лаборатория «БП» имеет своего собственного философа (Саша Клебанов), своего поэта (Яша Клейнерман), своего присяжного оптимиста (Николай Оскольцев) и холодного пессимиста (эту горькую роль взял на себя не кто иной, как пламенный Вахтанг Гоберидзе). Крупное, чисто выбритое лицо Николая Оскольцева всегда озарено таким одушевлением и радостью, словно он открыл синтез плазмы и отныне человечество на все времена обеспечено дешевыми неисчерпаемыми источниками солнечной энергии. Николай талантлив, но его недостаток в том, что он нетерпелив, слишком горяч. Небольшой, скромный успех приводит его в восторг, и ему уже трудно двигаться дальше, развивать успех, сосредоточиться, он часто застревает на середине или даже в самом начале работы. Его друг Вахтанг Гоберидзе со своими огненными глазами и смолисто-черными бакенбардами, закрывающими половину лица, вынужден тогда взять на себя роль Мефистофеля, он окатывает своего горячего коллегу холодным душем мудрых восточных пословиц. Светлое зернышко Оскольцева он погружает в мутное море сомнений и вопросов. Вдобавок Яша Клейнерман тут же на скорую руку сочинит сатирические строфы, а Саша Клебанов подведет философский базис, приведет такой афоризм, что сам уже не помнит, является ли он собственным его изречением или где-то вычитанным. «Мы должны, — пронизывает он Оскольцева глубокомысленным взглядом, — оглянуться назад, чтобы никогда не забывать прежних заблуждений и ошибок».
Создавая лабораторию «БП», Лев Борисович старался придерживаться трех наиболее важных, по его мнению, принципов. Первое: по возможности подобрать способных, талантливых людей, с достаточно выраженной склонностью к научно-исследовательской работе; второе: никогда на передний план не выставлять свою собственную персону, не пытаться доказывать сотрудникам, что он умнее, способнее их и что осуществляемая ими идея принадлежит лишь ему; третье: никого не водить за руку, не заниматься мелкой опекой, не обременять сотрудников своими авторитетными указаниями, а только направлять, подсказывать, помогать тактично, тонко, умно.
За сравнительно короткое время существования лаборатории Ханину удалось зажечь маленький коллектив той идеей, которой он горел сам. Лев Борисович был уверен, что подавляющее большинство сотрудников охотно поедет с ним. В одном сотруднике он сомневался, от двух других не прочь был услышать, что они отказываются ехать. Один из этих двух тут же явился в его кабинет. Это был Виктор Ремизов — тридцатилетний здоровый мужчина, порядочный лентяй, чурающийся будничной напряженной работы. С глубоким огорчением и сожалением Лев Борисович все больше убеждался, что он в этом человеке явно ошибся. Быстрым, коротким шагом Ремизов подошел ко Льву Борисовичу, встав не перед столом, а сбоку — так, ему казалось, будет удобней задушевно побеседовать с шефом.
— У меня в доме целый переполох, — сказал он с выражением жертвенности на лице. — Я объявил, что еду… У жены разболелась голова, мальчик не пошел в школу.
— Наука в данном случае вовсе не требует таких тяжелых жертв, — заметил Лев Борисович.
— Действительно, мои достижения, личный мой вклад пока еще невелики, — обиделся Ремизов, — но ведь в нашей лаборатории никто еще не имел возможности дать то, что он способен дать. У меня, например, даже нет своего стола.
— Стол, конечно, очень важный предмет. Но все-таки не самый важный.
— Вы считаете, что условия работы не играют никакой роли?
