— Нет, я не считаю так. Вы, товарищ Ремизов, разумеется, слышали об ученом, сделавшем великое открытие с помощью одной лишь пустой жестяной банки?
— Но он ведь жил и творил в другой общественной формации, — отпарировал Ремизов, довольный тем, что смог показать свою эрудицию. — Ученым в нашей стране не приходится прибегать к сбору утиля, государство не жалеет средств…
— Да, да. В этом вы совершенно правы, очень правы, — перебил его Лев Борисович. — Если для опыта нужен прибор стоимостью в десять тысяч рублей, мы пишем бумагу, потом идем в Госбанк и получаем эти десять тысяч. Государство не жалеет средств… Зато мы иногда жалеем свои силы… Советую вам, Виктор, хорошо подумать, — заключил Лев Борисович, чувствуя, что начинает нервничать и уже снова забилось сердце.
Вторым человеком в лаборатории, которому незачем уезжать, является секретарь Моника.
Моника — идеальный секретарь, очень трудолюбивая, аккуратная, обладает феноменальной памятью. В лаборатории она хорошая, даже отличная хозяйка. Время от времени она отдает команду всем сотрудникам: «А ну-ка, мальчики, возьмемся!» — и просит их прийти на час раньше перед работой или же остаться на час позже. Гоберидзе протирает окна, Саша Клебанов и Николай Оскольцев передвигают шкафы, Яша Клейнерман орудует пылесосом… Затем каждый сотрудник обязан сделать генеральную уборку в своем личном хозяйстве, выкинуть лишние предметы, ненужные бумаги. Последнее в особенности касается Яши Клейнермана, который везде оставляет свои стихи. По настоянию Моники Яша их собирает, прочитывает и, в заключение сказав в сердцах, что «старик умел писать», рвет их и бросает в корзину.
Моника приобрела большой кофейник, и по утрам, когда научные работники собираются у Льва Борисовича на тридцатиминутную оперативку, она их потчует чашечками черного кофе. К Восьмому марта шутники «БП» задали институтской электронно-вычислительной машине программу на тему «Моника — Мимоза», и исполнительная ЭВМ создала следующий шедевр, каждое слово которого начиналось с буквы «М»:
В букетике нежных мимоз, преподнесенных Монике в день Восьмого марта, торчала полоска бумаги с этой кибернетической тавтограммой.
Сотрудники как-то решили отметить день рождения Моники. Подготовка проводилась в строжайшей тайне, и Моника о ней проведала лишь за полчаса перед окончанием работы, когда ее попросили задержаться. Но никто не заметил, как Моника сбежала. Две бутылки шампанского, бисквитный торт, пирожные, коробка шоколадных конфет, украшавшие стол, застланный листами бумаги, остались нетронутыми. Гоберидзе и Оскольцев, собиравшиеся произносить пламенные тосты, и Клейнерман, специально по данному случаю написавший стихотворение, нечто вроде оды, и Саша Клебанов, который намеревался начать свое поздравление эпиграфом древнего римского поэта Овидия: «В словах моих скудных ты постарайся найти больше, чем сказано в них», и Лев Борисович, тоже пожелавший сказать несколько теплых слов, — вся лаборатория стояла вокруг уставленного стола, точно справляла траур, и каждый только смог произнести: «Где же Моника, черт ее побери?»
Гоберидзе предложил всем миром отправиться к Монике домой. Предложение было одобрено, и церемониальным маршем все отправились к юбилярше домой, благо она жила недалеко от института. Но Моники дома не оказалось.
Подарки, вместе с горячими пожеланиями, передали ее матери, которая совсем растерялась, увидев у себя в доме столько гостей. А назавтра, будучи с глазу на глаз со Львом Борисовичем у него в кабинете, Моника оправдывалась: «Что и говорить, получилось нехорошо… Но я боялась, начнутся шуточки в мой адрес, и при этом вас тоже не обойдут. Вы ведь знаете, как все у нас любят шутить».
Когда Моника заходит по делу к Льву Борисовичу, она не торопится уйти. Подняв брови, она устремляет на него свои удлиненные зеленые глаза с такой преданностью, с таким вниманием, с каким обычно смотрят на близкого человека, которого давно не видели и теперь жаждут обнаружить в нем приятную перемену. В этом благожелательном, преданном взгляде определенно есть что-то такое, чего не должно быть. Теперь Лев Борисович думал о том, что Моника, безусловно, не должна ехать с лабораторией, просто незачем, секретаршу можно будет найти там, на месте, а институтские острословы и шутники будут лишены пищи для своих острот. В самом деле, что может быть более банальным, плоским, избитым, чем любовь молодой симпатичной секретарши к своему пожилому, солидному шефу, имеющему уже вторую жену и взрослого сына.
