Сегодня Моника явилась к нему в кабинет вся сияющая. Она была в простом, но элегантном ситцевом платье с короткими рукавами. На плечи была накинута пестрая нейлоновая косынка. «Возможно, она сама не захочет поехать, — успокаивал себя Лев Борисович, — она ведь коренная москвичка». Увы! Его надежду Моника тут же разрушила.
— Кого как, а меня морозы не пугают. Шубка у меня есть, валенки — куплю, — и она так посмотрела на него своими зелеными глазами, что Льву Борисовичу осталось только ответить с улыбкой: ну что ж, если все дело в валенках, значит, все в порядке.
Не хотелось признаваться, но в душе он все-таки был доволен, что Моника хочет поехать.
Раз в неделю Льва Борисовича навещает единственная сестра его — Рива Борисовна. Кроме нее у него есть еще брат, но тот далеко — в Америке. Зайдя к Льву Борисовичу в кабинет, Рива Борисовна, будто извиняясь, обычно говорит:
— Я на одну минутку, Лева… Не сидится мне дома.
Многие годы, еще когда были живы родители, она помогала чем могла своему любимому брату Леве. У отца, кустаря-одиночки, заработок был невелик, и он охотно передал старшей дочери все материальные заботы о своем сыне. Рива Борисовна к тому времени была уже замужем, жила в Харькове, работала на Харьковском паровозостроительном заводе. Лева учился в Московском горном институте, и, пока он не окончил его, она заботилась о нем. И после окончания института не оставляла его без своей опеки… Ей все казалось, что он совершенно не приспособлен к жизни, получка у него расползается, и он ее не видит, всем одалживает деньги, и никто их ему не возвращает, ходит гол и бос, всегда голодный. Из Харькова она регулярно отправляла ему посылки, а иногда и в ее письмах, среди исписанных листочков, которые были нашпигованы множеством умных житейских советов о том, как надо жить на свете, пряталась сложенная вчетверо десятка или пятерка. Постскриптум на последней страничке письма содержал настоятельную просьбу немедленно сообщить, какая погода нынче в Москве. Если он напишет, что погода солнечная, это будет означать, что деньги в целости и сохранности дошли и получены; если же шел дождь, значит, деньги пропали. В отпуск Лева ездил к сестре в веселом, радостном настроении, как едут домой к родителям, где непременно будешь окружен заботой и лаской.
Во время войны брат и сестра потеряли друг друга. Она эвакуировалась, он ушел на фронт. Энергичная Рива Борисовна разослала запросы во все адресные бюро, военкоматы, больницы, пока из эвакогоспиталя, временно разместившегося в помещении Тимирязевской академии в Москве, не получила сообщение о том, что рядовой Л. Б. Ханин после ранения на фронте находился там на излечении и затем был послан в Киргизию для дальнейшей поправки здоровья. «Если ему нужна поправка, он лучше всего поправится у меня», — решила неутомимая сестра и немедленно послала во Фрунзенский военкомат заявление, из которого комиссар узнал, что далеко на севере, на берегу таежной реки, проживает некая Рива Борисовна, имеющая полную возможность поправить здоровье своего раненого брата. У нее все есть — дом, огород, деньги.
— Может, твоя сестра богачка, но ты все-таки не забудь привезти ей что сможешь, — посоветовал Ханину комиссар, давая ему разрешение на поездку.
Все, что он привез — банка консервов, три пачки гречневой каши, длинный тяжелый кирпич зеленого чая — кок-чай, — действительно было очень кстати. Но Рива не обманула комиссара. У нее в самом деле было большое состояние: два мешка картофеля в подвале — собственная картошка, которую она уже успела здесь, в эвакуации, снять со своего огорода. Лева приохотился к картошке, заправленной маргарином или лярдом, а чаще всего — просто отварной.
Гостил он немного, приехал в сентябре последним паузком — в тех краях рано прекращается навигация, — а уехал на следующий год в конце мая, когда река освободилась ото льда. Уехал вместе со своим племянником — единственным сыном Ривы, которому тогда исполнилось восемнадцать лет. Дядя Лева, уже успевший побывать на фронте и быть раненным, оказался в одной команде с юношей, которого только что мобилизовали. Рива стояла на невысоком глинистом берегу около пристани, смотрела на рослого стройного сына, стоявшего на маленькой палубе паузка, и с сына переводила взгляд на брата, в ее глазах была одна-единственная горячая просьба к брату, невысказанная мольба: «Мой сын, единственное мое сокровище, уезжает с тобой. Береги его… Он ведь еще совсем дитя…»
