Дорога на металлургический завод Льву Борисовичу была хорошо знакома. Выскользнув из городка и прогремев по длинному железному мосту, перекинутому через реку, разлившуюся около гидростанции, машина въехала в лабиринт старых городских улиц, обладающих всеми достоинствами и недостатками быстрорастущего города, с его «пробками» автотранспорта, траншеями и другими многочисленными дорожными преградами — в одном месте прокладывали новую трамвайную линию, в другом ее снимали, здесь асфальтировали мостовую, там асфальт ломали. «Москвич» со своими шахматными клеточками над дверцей, так же как и его родные братья в Москве, терпеливо стоял у красных светофоров и потом, в длинной цепочке машин, медленно катился мимо высоких башен — новых домов.
Когда показался заводской поселок — теперь он совершенно слился с городом, — Лев Борисович попросил шофера остановить машину, он заплатил ему больше, чем полагалось, и, точно опасаясь, что шофер станет догонять его со сдачей, быстро смешался с остальными пешеходами.
За годы, что его здесь не было, многое тут изменилось, но осталось немало знакомых ориентиров, и что-то очень родное и близкое было в каждом таком ориентире. Трубы ТЭЦ, бронзовый памятник Кирову в сквере напротив райисполкома, Дворец культуры с колоннами у входа и витыми узкими наружными лесенками, ведущими в библиотеку и в комнаты для кружковых занятий. В то время, когда Лев Борисович жил в этом поселке, дворец одиноко стоял среди голой пустоши, а по перспективному архитектурному плану это место значилось «квартал № 17». Далеко вокруг, в пустом пространстве, слышны были репетиции хорового кружка, и кто-то пел соло:
Действительно ли тогда пели этот романс или, быть может, просто старая популярная мелодия по какой-то ассоциации тихо зазвучала в ушах?..
После второго ранения на фронте Лев Борисович, попав в нестроевые, был направлен на металлургический завод, который эвакуировался в Сибирь с юга Украины. Теперь он вспоминал, где что было. Эти два густонаселенных квартала в непосредственной близости от завода мало изменились и выглядели постаревшими по сравнению с новыми кварталами. Вот орсовский магазин с тяжелой железной дверью. На углу стоит домик из красного кирпича — баня. А вот общежитие молодых рабочих, на маленьком пятачке, между общежитием и магазином, парни и девушки вечерами танцевали, а наискосок от общежития — трехэтажный дом итээровцев. Интересно, кто из старых итээровцев живет здесь еще? В Москве, в повседневной будничной занятости и суете, Лев Борисович редко когда вспоминал своих старых сибирских знакомых, некоторых даже вовсе забыл. Теперь они отчетливо всплывали в памяти, точно камни мостовой, кирпичные стены, старый деревянный заводской забор со щелями, дым труб, разноцветные облака в небе над заводом выводили перед его глазами забытые имена.
Вспомнились предвесенние и весенние дни 1945 года. Лев Борисович — его тогда на заводе называли просто Лева или чаще всего по фамилии — Ханин — имел общественную нагрузку: он был «шефом» географической карты.
Большая географическая карта множеством кнопок была прикреплена к высокому щиту, опиравшемуся на два толстых столба и еще на третий столбик сзади. Географическое сооружение находилось на заводской площади напротив здания заводоуправления. Со свеженаписанным листком последней сводки Совинформбюро и с инструментами — молотком, щипцами в одной руке, с лесенкой в другой руке, с гвоздиками в кармане пиджака — Лева являлся на площадь и брался за работу. Когда новости были хорошие, а к тому времени они уже были исключительно хорошими, и чем дальше — тем лучше, прямо великолепные новости! — лесенка была излишней. Рабочие поднимали «географа» и держали его на руках, пока он протягивал красную ленточку и закреплял на карте красные флажки, отмечая ими многочисленные населенные пункты, освобожденные нашей армией.
Второго мая Лева вбил красный флажок — покрупнее всех предыдущих — в кружок, обозначающий Берлин. Рабочие, не дав ему сойти с лестницы, подхватили его на руки и стали качать и подбрасывать в воздух, едва живым опустили на землю.
