Переулок, с заметным спуском, по которому Лиза с Володей пошли после того, как они вместе покинули магазин, оказался очень оживленным. Особенно много народу было в середине переулка, у блекло-желтого здания с массивными колоннами у парадного входа. Празднично одетые мужчины и женщины толпились не только на узком и длинном крыльце, но и на мостовой и по обеим сторонам тротуара. Протискиваясь с Лизой в толпе, Володя слышал, как тут и там шутят, смеются, разговаривают. Он крепко держал Лизу за руку, боясь потерять девушку в этой сутолоке. Они поднялись на крыльцо и вошли в просторный вестибюль. Здесь было темно, прохладно и, сверх всяких ожиданий, почти пусто. Низкорослый мужчина в ермолке и в длинном старом, потертом талесе расхаживал туда и обратно, всякий раз останавливаясь около стены с объявлениями, точно хотел их выучить наизусть. Володя наспех прочитал объявление о том, что всякое пожертвование за алиес, иорцайт, молес[3] нужно опускать в запломбированную кружку. Человек в ермолке энергично замахал рукой на Лизу, намеревавшуюся открыть большую дверь, и указал на ведущую наверх маленькую дверку. Володе он показал на его обнаженную голову, и парень быстро надел свой берет, который прихватил с собой и все время держал сложенной за пазухой. Лиза не захотела подниматься наверх, в женское отделение, она повернула обратно на крыльцо, сказав Володе, что будет ждать отца на улице, у выхода.
— Только отца, а меня нет? — притворился Володя обиженным.
Володя вошел в большую залу синагоги. После сумеречной погоды на улице и почти совсем темного вестибюля в глаза ему ударил яркий свет от больших люстр под высоким потолком и множества лампочек-свечей в бронзовых подсвечниках, укрепленных на стенах и на аналое. Здесь было так жарко, что трудно было дышать. Володя с любопытством стал оглядываться на молельщиков, старательно и усердно повторявших за кантором слова молитвы, особенно громко, нараспев растягивая отдельные фразы. Поднял голову вверх, к галерее, и увидел там пожилых и совсем старых женщин, сидевших близко одна к другой, облокотись на перила. Их лица, освещенные низко свисающими люстрами, были розовыми, даже красными. Старушки плакали, одной, очевидно, стало дурно, и ее приводили в чувство. «Женщины всегда плачут», — Володя отвел глаза от галереи и обратил их к аналою, за которым стоял кантор в окружении шестерых певчих в высоких белых ермолках. Кантора Володя не видел в лицо, видел только лица этих шестерых хористов, стоявших по три, друг против друга, по обе стороны аналоя — это были молодые, чисто выбритые парни, лишь у одного под ермолкой поблескивали седые волосы. Володя вспомнил, зачем он, собственно, сюда явился, и начал искать Михла. Старик примостился на одном стуле с еще одним евреем, оба они, разгоряченные, вспотевшие, подпевали кантору. Когда Володя протиснулся к Михлу, старик тут же подсунул ему свой молитвенник и ткнул указательным пальцем в строку, с которой нужно было начинать читать. Володя заглянул в молитвенник. Такой книги он никогда еще не видел. Чужими были буквы, чужими и непонятными были слова, которые молельщики, то торопливо и невнятно, то медленно и протяжно, произносили нараспев. Вспомнилось Володе, что он где-то читал или слышал, как во время войны фашисты сжигали евреев в синагогах. Он вдруг представил себе, как горит синагога, все горят, и он, Володя, горит вместе со всеми в огне. У него прошла дрожь по всему телу.
Тем временем в синагоге уже стало по-будничному шумно. Кантор с певчими покинули аналой, молельщики дружно закрыли Молитвенники, сняли с себя талесы, уложив их в мешочки. Один еврей, завернувший свой талес в газету «Известия», кричал жене своей наверх, на галерею: «Гита, скорее идем домой, я умираю от голода». Скамьи быстро опустели. Оставались сидеть считанные старики, и Михл был в их числе, он не торопился уходить и, словно по инерции, все еще бормотал молитву. «Всю жизнь, наверно, прожил в Москве, а такой фанатичный», — удивленно, с некоторым сожалением подумал Володя.
— Простите, ваша дочь ждет вас, — обратился он к Михлу.
— Она разве здесь? — Михл с неожиданной живостью повернулся к Володе. — Я иду, только еще немножечко осталось закончить.
Когда они вышли из синагоги, переулок был гораздо менее оживленным, чем прежде. Шумя моторами, скользя мокрыми шинами по мостовой, сновали машины, которые полдня не могли здесь проехать и были вынуждены совершать объезд через другие улицы. Из открытого окна двухэтажного дома, что находится по соседству с синагогой, доносился девичий альт:
