Еще в том же номере читателей радовали информацией о результатах только завершившегося сбора подписей, на момент передачи в Думу, петиция о снятии моратория на смертную казнь набрала больше пятидесяти тысяч подписей, в два с половиной раза больше необходимого. Странно, но утром я все еще видел палатку у здания прокуратуры — никуда не делась, вокруг нее толпились редкие прохожие. Кажется, активисты не потеряли былой запал, и, желая его сохранить и далее, подогревали общество какими-то новыми прожектами. Специально проехав мимо, узнал, какими именно: в следующее воскресенье на этом пятаке намечен новый митинг, в поддержку следствия и родителей Лизы Дежкиной, очень странная смесь подхалимства и участия. Понятно, что организаторы хотят заявить о себе, с одной стороны подлизываясь к отцам города, а с другой напоминая о той власти тьмы, которая поднялась с до боли знакомыми требованиями расправы над преступником. Сколько раз слышал подобное, а перед этим мои родители, деды и прадеды. И ведь их, протестующих, можно понять, сам, наверное, весной пошел бы на подобный митинг, если не подписать петицию, так выговориться. Страшно, когда по городу ходит такой зверь, сердце сжимается при одной мысли о незащищенности собственных детей, которые могут пропасть вслед за Лизой. Но тот ли это зверь, который сейчас содержится в «Десятинах»? Ему всего лишь предъявлено обвинение. Но многими, большинством он уже осужден и приговорен. «Вечерние новости» провели опрос жителей Спасопрокопьевска — восемьдесят семь процентов считают Шалого виновным. Из полутора тысяч опрошенных девяносто шесть процентов желают его казни. «Собаке собачья смерть!» — до боли знакомый лозунг, в котором по-прежнему есть жизненная необходимость.
Лучше всего общество объединяется против самого себя. Я не валю преступников и политических в одно, это делали за меня и куда успешней, сравнивая убийц и террористов с оппозицией, приписывая вторым прегрешения первых. «В дни процесса эта подлая банда убийц, ещё осквернявшая своим существованием советскую землю, с деловитостью профессиональных убийц рассказывала суду об осуществлённых и подготовлявшихся ею злодеяниях». Это не о сообществе Цапков или им подобных — так пресса писала о Зиновьеве и Каменеве. Не знаю, почему мои предки сохранили газеты того времени, но их мерзкие передовицы врезались в память. И не осуждение меня пугает в нынешних митингах, даже не желание свести счеты, вместо торжества правосудия, но то хорошо знакомое по пожелтевшим передовицам единодушие толпы, зараженное общей неизбывной ненавистью. Не знаю, что с ним делать, но проходить мимо не получается. Знаю, я пристрастен, но беспристрастных у нас попросту нет. Поневоле люди делились на тех, кто пострадал, и тех, кто пользовался, чужими страданиями, делая карьеру или получая выгоды.
После страна снова отличилась, устроив «реабилитацию жертв». Объяснив запуганным гражданам, что оно ошиблось, посадив или расстреляв родственников, но так и быть, прощает их. Ни одного процесса над подлинными гонителями, над поистине карающими органами проведено не было. Да и зачем? — так стерпели. Снова стали выходить на площади и в едином порыве петь осанны. Как сейчас, в мучительно беспамятной ностальгии.
А ведь тогда это единодушное стремление кричать в порыве солидарной ненависти, было насущной необходимостью. Бесчисленные соглядатаи в толпе следили, чтоб все как один, выкрикивали нужные лозунги, да и сами собравшиеся, понося врагов, прислушивались к соратникам. После строчили доносы, штамповали анонимки в «соответствующие органы», старательно выслуживаясь — ведь не просто так же. Как не просто так сгноили в Озерлаге моего деда, а позже затравили отца. После очередной анонимки его хватил обширный инфаркт. Кто-то очень хотел или свалить излишне требовательного начальника или очищал себе или своей креатуре хлебное местечко.
Люди с удовольствием вторили газетным передовицам, источавшим лютую злобу на весь свет. Площадная брань для правителей и их присных — своего рода игра, с одной стороны, братание с простыми тружениками, иначе выражать свои мысли не умеющими, с другой, по-отечески суровый надзор за ними же. Это съедалось с охоткой и пониманием.
Но с каким пониманием собирающиеся на площади возносили осанны Советской власти? Или забыли, что в те годы самые простые, обыденные сейчас вещи являлись не просто запретными, но караемые высшей мерой. Та же покупка и хранение валюты приравнивалась к бандитизму и измене родине. А спекуляция, то бишь, перепродажа с выгодой, основа современной торговли, наказывалась примерно как убийство или изнасилование — до семи лет ИТК. Больше того, в конце девяностого наказание было даже усилено, хотя от страны оставались уже лишь былые воспоминания да бесконечные конфликты. Обе эти статьи были исключены уже после падения СССР, разрешение торговать валютой так и вовсе в девяносто третьем, когда никто уже не вспоминал прежние страхи. А ведь сколько людей по краю ходили, любого могли запечатать.