Парочка отправилась в запущенный парк, чтобы или пройти насквозь к новостройкам или остановиться где-то в его чаще. Милиционеру последнее только на руку, значит, дольше терпеть свою муку он не будет, разрядится сегодня. Ненадолго успокоится. Запах усилился, дурманя голову, Малоземов с трудом взял себя в руки. Мысли поплыли, еще не хватало сейчас сбрендить. Нет, такого не может быть. Даже сбрендив, он доведет дело до конца, как всегда аккуратно. Но так долго находиться не в себе не хотелось. Противно. После наплывших в разум ароматов он несколько дней чувствовал себя точно после тяжкой болезни — сперва тупо отсыпался, а потом пил витамины и вечерами подолгу гулял, возвращая мыслям былую ясность. Пока снова не ощущал знакомый запах.
Так продолжалось почти с самого рождения — все люди, как бы далеко они ни находились, стоило им попасть в поле зрения Малоземова, немедля вызывали в его сознании ассоциации с цветами или фруктами. Кто-то пах апельсином, иные гиацинтом, а какие-то ничего, кроме омерзительной гнили не источали. И этот запах, рождаемый разумом, не имел ничего общего с подлинным амбре, источаемым всяким человеком. Тем более, чудовищами в людском обличье. Их Малоземов ощущал странно притягательным запахом клубники, при том, что обычные эти ягоды для него не пахли никак. Потому, верно, он и не любил их, сладкого ел мало. Главным лакомством находил жареную хрусткую картошку с квашеной капустой, всегда баловал себя после подобных вылазок.
Последнее время они случались почти каждый месяц. Можно сказать, повезло с работой, он устроился коммивояжером, путешествовал из края в край по всей стране — и почти всегда ощущал запах клубники. Последние года два или три особенно. Верно, из-за завершившейся недавно войны с Чечней. Столько оружия, столько безумцев, столько дурманящих ароматов.
Прежде он млел от дынного запаха молоденьких девушек, вот как этот молодой лейтенант. Но как-то сумел взять себя в руки, да аромат дурманил, но даже становясь невыносимо притягательным, голову не пробивал, не шибал в сознание клубничным безумием. Не заволакивал зрение пеленой и не переключал его в режим охотника.
Новый порыв дурмана, голова закружилась. Девушки миновали тропку, ведущую к новостройкам, направилась в сторону заброшенного луна-парка, чьи карусели ржавели, зарастая молодыми деревцами. Но многие все равно ходили сюда отдыхать в выходные или на каникулы, миловаться или просто побыть в одиночестве. Эти, судя по полиэтиленовым сумкам, решили устроить пикник среди ржавевших развалин, наверное, пофотографироваться на фоне былого, это сейчас у молодежи в моде.
Малоземов начал слышать прерывистое дыхание милиционера, постарался взять себя в руки и чуть подотстать. Хотя уже можно, тут тихо, спокойно, почти никого. Нет, навстречу им прошествовал седовласый пенсионер с внучкой, девочка что-то энергично доказывала деду, указывая то в одну, то в другую сторону. Голоса быстро стихли, заглушаемые пышной листвой.
Внутри себя он лучше чувствовал, когда настанет время. И потерять не боялся, тот же внутренний компас всегда выводил его к жертве. Малоземов сейчас мог уйти и все равно вернуться в нужный час, отыскать, подкрасться и сполна насладиться невыносимо пьянящим ароматом.
При одной этой мысли заломило виски. Он снова встряхнулся. Запах все сильнее, дыхание все яростней. Его или лейтенанта? Малоземов начал путаться ощущениями и мыслями. А значит, совсем скоро придет время. Лейтенант скользнул в кусты, верно, предвосхищая действия жертв, которые, шутя и смеясь, выглядывали себе лужайку попросторнее возле навек остановившейся карусели с лошадками. Малоземов не раз размышлял, придя в себя, что же ощущают они, выслеживавшие невинных? Тоже ощущают запахи или у них иные болезненные приметы?
Одна девица влезла на пластмассовое седло, но едва не сверзилась — больно ненадежным оказался пластиковый конь. Подружки с громким хохотом вернулись к брошенному пакету, достали скатерку, принялись расстилать. Одна вынула телефон-раскладушку, активировала камеру, стала снимать руины.
Запах ударил в голову, разодрал желанным ароматом ноздри. Проник в голову, шибанул пудовым молотом по мыслям, разбежавшимся в стороны, подобно стайке перепуганных птиц. Неутоляемое желание затопило разум, Малоземов на какое-то время перестал существовать.
Когда он вернулся, то застал себя, убирающим останки лейтенанта в неглубокую, но надежно спрятанную от посторонних глаз могилку. Чтоб и люди не увидели, и псы не разворошили. Голову он захоронил отдельно, трясущимися руками забросал землей последние следы, заровнял прелью и мхом. За это время девицы, занятые болтовней и телефоном, на который то и дело фотографировались, даже не повернулись к нему, не услышали. Не заметили ничего, хотя лейтенант умер всего-то в десяти шагах от них, за кустами жимолости.
Малоземов едва сумел утишить разошедшееся сердце. Вот так всегда, стоило манящему запаху уйти, как он едва мог передвигать ноги, а руки наливались свинцом, неспособные тащить хоть какой-то груз.