— Последнее время, да. Он… я его в прошлом году в больницу определила, последние деньги заплатила, так сбежал. Понимаете, он… — и совсем другим голосом: — Он из всех нас последние соки выпил, сволочь! Вы же видите, что у нас в квартире делается. Ни на что денег не хватает, все пропивает. А дочка, ей каково…
Она сглотнула ком в горле и тотчас замолчала.
— Руку поднимал?
Зинаида Антоновна вздрогнула.
— Было такое. Муж как напьется, себя не помнит. И ведь не на один день в запой, сутки, двое, трое без продыху.
— Врачей вызывали?
Она опустила взгляд.
— Пока деньги были. Потом самое скверное началось. Дочка деньги собирала на подарок учительнице, это еще в пятом классе было…
— Простите, сейчас ей сколько?
— Тринадцать. Так вот, ей доверили, я их спрятала, а он, гад, как почуял, ночью все перерыл, но нашел. Отправился в наш алкомаркет и разом просадил. До утра не возвращался, потом еле пришел, начал орать. Я его никак урезонить не могла. Соседи нашего лейтенантика вызвали.
Она, наверное, рассказывала бы еще долго, трудно подбирая слова и подавляя глухие, сдавленные рыдания, подступавшие к горлу. Да вдруг опять на полуслове остановилас, как на камень наскочив.
— И вас он бил? — зачем-то спросил я. По лицу и шее очевидно, свидетельств на них хоть отбавляй. Даже странно, как такая сильная женщина позволяла этому хлюпику собой помыкать, супруг на полголовы ее ниже и в плечах вдвое тоньше. Неужто любила хоть когда-нибудь?
Зинаида Антоновна неохотно кивнула. Зачем-то прибавила.
— Было дело.
— Вижу, что не раз. Почему не возражали?
Она даже чему-то усмехнулась, ровно шутку услышала.
— Да разве можно. Я…
— Любили?
Снова пауза, долгая, томительная.
— Не знаю. Наверное. Не в этом дело.
Я понял, что потихоньку стал добираться до сути.
— Это не первый ваш брак? — бросил вопрос-догадку. Зинаида Антоновна кивнула неохотно. — И давно вместе?
— Семь лет. Он и тогда на заводе слесарем работал, золотые руки, свой парень, компанейский, веселый. В карманах ветер гулял, но это ерунда. Я неплохо получала, а еще, — снова пауза, — нравился он мне. Перевоспитать думала. Да и Поля к нему потянулась. Она после смерти Григория… моего первого, она очень долго ни с кем не хотела сходиться, ни в детсаду, ни так. Я… понимаете, я вдруг ожила, как увидела, что дочка стала общаться. Я ради этого… да вы же отец, должны понять.
Я кивнул, невольно сжав губы. У самого ребенок, считающийся другими трудным подростком: вспыльчивый, замкнутый, непростой. И прежде находить общий язык было непросто, а сейчас,… но стараемся.
— А когда он ее начал… — и не договорил. Лицо Зинаиды Антоновны разом побелело, превратившись в маску. Она сама замерла, точно изваяние скорби. Пальцы сошлись в кулаки, тяжелые, литые.
— Два года назад. Раньше пальцем не трогал. А сейчас ей хоть беги. Поля и так почти не бывает дома, то к подружкам, то в кружках. Еще недавно взяла шефство над первоклашкой, у него все время проводит. Его родители… они тоже все понимают. — И без перехода: — Пашу на работе всегда ценили… у него золотые руки, такой везде надобен. Потом чего-то серьезное учудил. Говорили знакомые, ему даже уголовка светила, но дело замяли, а его… Он сам не рассказывал, вообще никогда в дела свои не посвящал. Короче, не как прежде к нему отношение стало. Вот после этого он и начал напропалую пить. Да и Поля, она как выросла, тоже дичиться дядю Пашу стала. Так она его называла. Но вы сами поймите, возраст. А он обижался.
— Прежде дочку не обижал?
— Души не чаял. Потом уже, как дела под гору пошли. А ведь он Поле столько игрушек сделал, свистулек разных, да вы гляньте…
— Не надо, потом посмотрю. Вы ему пытались отпор дать?
Она замерла, поднявшись было, но тут же опустилась обратно на стул. Покачала головой.
— Пыталась, он и меня бил. Но это ладно, стерпится, все-таки муж.
— И ни разу? Он же такой…
— Хлипкий, хотите сказать. Нет, не хлипкий. Рука набитая. Слесарь же. Да и к делу умеючи подходил, норовил больнее вдарить. А я… не знаю, стеснялась, что ли, уговаривала, думала, образумится. Да и прибить же могу, я прежде, как шпалы тягала, столько посуды перебила, сожму с отвычки стакан в руке, он на куски. Так на и кружки перешли.
— Участкового вызывали?
— Соседи, когда особенно расходится. А наш лейтенантик, он робкий, уговорами действовал. Паша это чуял. Так разойдется, себя жалеючи, сама верила. Теперь оба отмучались, — неожиданно сухо оборвала она себя.
— На работе знали о побоях?
— Догадывались. Но ему с рук сходило, душа компании, да и руки золотые. Мужская солидарность, уж простите.
Зинаида Антоновна попыталась улыбнуться, не вышло. И руки не разжались, напротив. Я молчал, не отрывая от них взгляда, загрубелых, узловатых, покрытых жгутами распухших от переноски тяжестей вен. В мозгу что-то щелкнуло, произнес, начиная догадываться:
— Ваш муж, он что, не только бил дочку?
Вопрос ее подкосил. Зинаида Антоновна попыталась подскочить со стула, но точно раненая птица пала назад. Дернулась еще, стихла.