Наверное, нам повезло, что задуманный план не реализовался. Вышло бы из него что-то или нет, трудно сказать, но только Аким был прав, назвав его «идиотским» — это самое мягкое из его определений. А ведь ввязался, долго двигал своими людьми и устраивал встречу с нужными персоналиями. Результат же оказался самый, что ни на есть, странный. Мстислава неожиданно для всех задержали на белорусской границе, нашли, будто по наводке, в кармане несколько «косяков», после чего препроводили для дачи показаний. В «Мазератти» при обыске нашли еще и несколько доз — не думаю, что белорусская таможня так стремилась выполнить свой план по ловле мажоров. Поначалу они и вовсе не представляли, с кем связались. А потом, когда папаша поднял свои связи, и посыпались сперва звонки, телеграммы, письма, а после депутации — уперлись. Предъявили обвинения, отправили в СИЗО. Через пару месяцев наши вдруг стихли разом: видимо, кто-то из влиятельных особ успел договориться, не стал выносить вот такой мерзостный сор из избы. И только папаша Новицкий еще не год и не два упирался. До тех пор, пока его не выперли на досрочную пенсию. Уже оттуда он узнал, что Мстислав приговорен к десяти годам и все их проведет непосредственно в колонии близ Бобруйска. Видимо, чтоб решить наше «обычное дело», потребовалось вмешательство соседей. Как в Камбодже, честное слово.
А благодарили меня. Харитонова несколько раз прорывалась в мой кабинет, последний удачно — пыталась дать денег, подарить коньяк, еще что-то в празднично перевязанной коробке, я упорно отказывался. Наконец, смог ее выставить. Сразу после этого позвонил Аким.
— У меня кой-какие связи в Бобруйске нарисовались, — сообщил Левон. — В курсе, наверное, что ваши областные теребят нити и предпринимают шаги, чтоб через годик-другой, когда все забудут окончательно, вытащить Новицкого и перевести его к нам, на радость папаше.
— Думаешь, возьмется за старое? Папаша-то от дел отошел, даже не знаю, урезонить, ведь, могут.
— Думаю, за старое можешь взяться ты. У меня знакомый человечек в той колонии сидит, так, по глупости залетел. Но он пару слов сокамерникам Мстислава рассказать может. Они пока не в курсе насчет девушек, как я понимаю, — и помолчав чуть, добавил: — Что думаешь, разрешить?
Я помолчал. После этого насиловать будут уже мажора, долго и самозабвенно. И при полном попустительстве, ибо такое на зоне не прощают ни сидельцы, ни вертухаи.
— Горбатого, сам знаешь, — напомнил Левон. Я вздохнул.
— Тогда порадуй сидельцев петушком.
Положил трубку. Нездорово усмехнулся и скрипнул зубами.
Дело было раскрыто, не начавшись. Когда приехал на место, меня поджидал участковый: молодой парень, лет двадцати пяти, белобрысый и веснушчатый. Кивнув в сторону входной двери, обитой драным дерматином, провел внутрь. Лаборатория еще не приехала, застряв в пробке, в квартире я оказался один. Парень, почувствовав тошноту от находящегося у двери, снова поспешил на воздух.
Формально задержанная по подозрению в убийстве стояла посреди единственной комнаты, прижимая руки к животу. Зинаида Антоновна Раскина сама вызвала младшего лейтенанта, рассказала ему обо всем, повинившись в содеянном. Ее супруг находился тут же: лежал на полу перед женой с расколотым черепом; топор валялся подле. Понимаю участкового, подобный вид кого угодно ужаснет: бело-красное в прожилках содержимое головы вылилось наружу, испятнав затертый паркет — ковра на полу не было. Да и обстановка в большой, метров двадцать пять, комнате спартанская — полуторная кровать в углу у окна, рядом небольшой платяной шкаф, зеркало у входа, два стула, кресло, комод и колонка. Все старое, с потершимся от времени лаком. И женщина в центре под пыльной трехрожковой люстрой, по паспорту сорок, а на вид все шестьдесят. Волосы собраны в жидкий пучок на затылке, кисти тяжелых загрубевших рук нервно сжимают друг друга. Блеклый застиранный халат некогда синего цвета и бежевые колготы, неспособные скрыть рельефную сетку вен.
Я долго смотрел на них, перевел взгляд на жившие своей жизнью руки, потом пригласил сесть.
— Невелика часть, насижусь еще, — она говорила без выражения, точно читала заранее заготовленный текст.
— Садитесь. Разговор у нас долгий. — Она покорилась, легко подняла и пододвинула стул, тут я осознал, какая в этих руках остается силища. Лежавший на полу с проломленным черепом так не убедил, как один их вид. — Кто вы по профессии?
— При железной дороге работаю. До позапрошлого года шпалоукладчицей, потом в вагоноремонтный перешла. Силы уже не те.
— А муж?
— Слесарь он там же.
Раскина замерла, напрягшись. Она ждала очевидного вопроса, но его не последовало. Я задал другой:
— Пьет?
Зинаида Антоновна кивнула, вздрогнула. Кисти снова завозились, пальцы сплетались, расплетались.
— Сильно?