– Ни я, ни моя семья не причастны к уничтожению базы на Мельнисе, – остервенело процедил Адлерберг, всем телом вытянувшись к нему и склонившись над его лицом, – так же как и к подрыву твоего корабля. Я думал, что знаю тебя. Твою мать!.. Я все был готов отдать за твою гребаную жизнь, – дернувшись, выдохнул он, когда его лицо на мгновение перекосило от невысказанной боли. – Кто знал, что моя безразлична тебе настолько, что по щелчку пальцев ты будешь готов променять ее на общество лживой диспенсерской шлюхи. – Питер грубо усмехнулся. – Так что смотри, Деванширский, смотри, как меня и мою семью по твоей милости делают козлами отпущения. Надеюсь, ты насладишься зрелищем, когда нас поведут на плаху. Ты только смотри – не вздумай хоть на мгновение отвести глаза. Смотри до конца и знай: я понятия не имею, кто пытался убить тебя на Мельнисе, Эндрю. Но мне жаль, что это был не я.
Отстранившись, Питер сплюнул под ноги Андрею и в сопровождении операционок, что скрутили его руки за спиной, покинул зал в полной тишине.
Мне никто не верит. Правда или ложь?
Одиночный стук всколыхнул тишину – правда. Обессиленно откинув голову на подушку, я закрыла глаза.
У меня есть шанс самостоятельно выбраться отсюда. Правда или ложь?
Два коротких удара по крыше в ответ – и вновь затишье. Ложь. Дело плохо.
Если бы не встроенные в стену часы напротив кровати, я бы уже давно потеряла счет времени. Последние двое суток мне пришлось провести в комнате местного изолятора, слушая, как редкий дождь колотит по крыше. Кажется, пару часов назад в Диких лесах прошел очередной ливень, и теперь, скапливаясь на густой листве, крупные капли время от времени скатывались вниз и разбивались где-то над головой. Я научилась радоваться даже этому – все лучше, чем сходить с ума в угнетающей тишине и полной неизвестности. С дождем хотя бы можно было сыграть в правду или ложь. Один удар – правда, два… Проклятье! Я медленно выдохнула.
Мои воспоминания настоящие. Правда или ложь?
Тишина. Я подпрыгнула на кровати.
– Правда или ложь?!
Глухо отдавшись слабым эхом по узким стенам, отчаянный крик потонул в пустоте.
– Правда! – сорвалась я, зарываясь пальцами в волосы и раскачиваясь на месте. – Это правда! Меня зовут Мария Эйлер. Мне двадцать один год. Я родилась и выросла на Кериоте. Мои воспоминания настоящие… Меня зовут Мария Эйлер, меня зовут Мария Эйлер, меня зовут Мария Эйлер…
Я ненавидела каждый угол своей новой тюрьмы, в которую меня бросили сразу после обвинений Питера Адлерберга, будто это я, а не он была чудовищем, подписавшим смертный приговор двум миллионам гражданских на Мельнисе. Ненавидела узкие белоснежные стены и такой же сверкающий отполированный потолок без единой царапины. Ненавидела одинокую кровать в пустом изолированном блоке, настенные часы со светящимися огромными синими цифрами и стеклянную перегородку, из-за которой я чувствовала себя диковинной зверушкой, что держали в плену на потеху публике. Но больше всего я ненавидела Питера Адлерберга, заставившего всех поверить в безумные бредни, лишь бы снять с себя подозрения, и Андрея, что приказал бросить меня сюда до выяснения обстоятельств, даже не поговорив.
– Ты просто трус! – Ударив со всей силы в глухую стеклянную перегородку, я взвыла от бессилия и ярости. – Ты всего лишь жалкий трус, Андрей Деванширский, ты слышишь? Ты меня слышишь?!
Словно в ответ на мои слова, механическая дверь за стеклянной перегородкой издала короткий сигнал и отъехала в сторону. В проеме показалась кудрявая голова Марка. Сделав пару шагов, он в нерешительности застыл на пороге. Когда он посмотрел на меня, его холодный непроницаемый взгляд полоснул больнее лезвия. Я знала наверняка, что Марк не мог слышать мои крики – здесь, как и в любой камере, была полная звукоизоляция, и от этого его враждебный вид еще больше вывел меня из себя.
– Что? – брезгливо скривилась я. – Так и будешь стоять на пороге? Боишься подойти ближе? Не переживай, эта дрянь крепкая. – Я с силой ударила по толстому стеклу. – Я проверяла.
– Тебе стоит успокоиться, – равнодушно отозвался Марк. – И наконец поесть.
Пройдя вглубь комнаты, он остановился перед стеклом и коротко кивнул в сторону подноса с едой, что стоял нетронутым со вчерашнего дня у моей кровати. Марк всегда казался мне самым эмпатичным из всех, за исключением Алика, но сейчас, глядя в стеклянные глаза, я едва его узнавала.
