— Ни за что не поверю, что Ренуард Батор, сын Его Милости консула, ни капли не амбициозен, — тщательно проговорила я. — Наверняка у тебя тоже есть желания. Идеи. Чего ты хочешь? В чём видишь смысл существования?
— Точно не в сражении, — скривился Ренуард. Он хотел ещё раз глотнуть, но передумал, поставил бутылку перед собой. Повернул её одним боком, другим, изучая надписи на этикетке. Согнул ногу и устроился удобнее. — Скорее... в развитии. Я человек новой эпохи, мне не по душе вечная империалистическая гонка. Преторию стоит сосредоточиться на внутренних проблемах королевства и его образовании. Выстроить дороги даже в самых далёких уголках Квертинда, протянуть канализации и уличное освещение. Пустить по всему материку новые дилижансы и дирижабли. Ты слышала о дирижаблях?
Он скосил на меня хитрый взгляд.
— Никогда, — мотнула я головой.
Конечно же, соврала. Куиджи рассказывал мне о летающих по воздуху кораблях, но прямо сейчас мы вели игру, в которой были свои правила. Моя роль — слушать и благодарно кивать. Задавать вопросы. Ну и вовремя хихикать, конечно.
— Я бы прокатил тебя с ветерком на дирижабле, — Ренуард прищурил один глаз. Он как будто разволновался и повысил голос. Даже приподнялся на локте. — Никакой магии! Достижение тимберийской науки. Вот где люди научились существовать ради самих себя и мира, ради будущего. Они живут прогрессом, торговлей, смело смотрят в новое время, и это меняет их. За это можно пожертвовать даже магией. Тимберия не воюет уже больше ста лет, но это одно из самых передовых государств, мне известных. Их опыт стоит освоения. Война же — результат глупости политика.
Я хмыкнула и опустила голову. В ночной тишине сада вышло слишком громко, и Ренуард заметил.
— Ты не согласна со мной? — осторожно спросил он.
— В твоих рассуждениях есть смысл и искра, — уклончиво ответила я.
— Оставь эти ужимки, — махнул рукой Ренуард. — Наше знакомство началось с правды, предлагаю ею же и продолжить. Что ты думаешь об этом на самом деле?
— Я думаю, у тебя неплохо подвешен язык, — честно выдала я, как он и просил. — И что ты не слишком-то предан государству для сына одного из консулов Верховного Совета.
О да, теперь я умела не просто лицемерить, а делала это виртуозно. Всё, как по розовому учебнику госпожи Првленской. И это отменно работало.
— Поэтому-то я вечно сбегаю, — поделился Ренуард, подтверждая мои мысли. — С балов, с приёмов, от навязанного общества. От женитьбы.
Он перевернулся на спину и заложил руки за голову. Посмотрел в небо, усыпанное звёздами. И продолжил:
— Квертинд ненавидит тех, кто ему недостаточно предан. Если ты вдруг не присягнул наследию Иверийской династии, не воздвиг себе идолов и убеждений, ты не нужен королевству. Ты вроде третьего ботинка.
— Лишняя деталь в отлично работающем механизме, — вспомнила я чужие слова, что когда-то слышала такой же ночью в День Династии.
— Отлично сказано! — обрадовался Ренуард. — Весьма ёмко и точно.
— У меня есть… некоторый опыт, — я придвинула ближайший горшок с тюльпанами, солнечными нарциссами, яркой листвой и земляникой.
Сморгнула пелену перед глазами и прошептала:
—
Мелькнула зелёная магия, и фиолетовый подснежник охотно вытянулся за пальцами. Я тут же его сорвала и вручила Ренуарду. В знак того, что я прекрасно понимала его. Как и Кааса когда-то. Как и себя прежнюю. Но только теперь я знала, что подобные рассуждения — не новы. Это вечные терзания юной души, страдающей от одиночества. Или безделья. И мне самой было невыносимо, просто до скрежета зубов и зевоты скучно. Каждый из встреченных мною людей по-своему хотел изменить мир. Кроме… кроме того, кто разговорам предпочитал дела. Кроме того, кто знал: Квертинд великолепен и так огромен, что стоит того, чтобы за него погибать. А мы, растерянные дети, бьёмся мотыльками о его пламя, теряемся в постоянных поисках ориентиров, якорей, страховок. Каково мне было теперь узнать, что однажды я единолично владела главным кумиром и героем Квертинда? Каково осознать, что никто и никогда не сможет с ним сравниться в моей жизни? Паршиво. Но необходимо.
Ренуард поблагодарил за цветок, сунул его за ухо. Я подвинулась ближе, поправила его волосы, подавив желание дотронуться до тонкой перламутровой полоски шрама, и улыбнулась. А потом отвернулась.
— Знаешь, я сейчас хребтом чувствую твоё поганое настроение, — он взял меня за подбородок, не позволяя отвести взгляд. — И это худшее из всего, что только могло произойти. Я бы охотнее позволил себя расчленить, чем весь вечер лицезреть твою грусть в моём обществе. Так не пойдёт.
Он выкинул бутылку в кусты, спрыгнул на дорожку.
— Идём, — скомандовал Батор и поторопил: — Идём сейчас же!
— Куда? — хлопнула я глазами.
