— Как считаешь, красиво? — спросила она Василия. Он потягивался на подушках и зевал.
Котенок мяукнул.
— Будем считать, да, — улыбнулась Оля. — Но я понимаю, что ты просишь есть.
Сорочка ей шла. Она подчеркивала изгибы фигуры, открывала ключицы, и пудровый цвет Оле шел. А еще она отметила, как хорошо смотрится ее стрижка с открытой одеждой. Она не опошляет образ, а, наоборот, придает невинности.
Взявшись за тонкие бретельки, Оля собралась скинуть их с плеч. Красиво раздеться то есть…
Но услышала стук в ворота и кинулась к дивану, на который сбросила одежду. Натянув на себя футболку и джинсы, она выглянула в окно и крикнула:
— Кто там?
— Это я, Серафима!
— Минутку.
Сграбастав сорочку, она сунула ее в шкаф. Остальные покупки задвинула за дверь. Незачем хвастаться обновками перед девушкой, которая носит дешевое и невзрачное шмотье. Если ее спросить почему, Фима скажет: «Мне плевать на внешний вид». Или выдаст пословицу: «Не вещи красят человека, а добрые дела!» Но Оля знала, сколько соцработники зарабатывают, и понимала, что причина еще и в этом: Фиме не хватает денег на одежду. Любая девочка, девушка, женщина хоть иногда хочет принарядиться.
— Как поживает Василий? — спросила Фима, когда Оля впустила ее во двор.
— Отлично. Уже освоился и выбрал себе место.
На девушке сегодня были те же штаны, что и вчера. И та же рубаха. Но ведра при ней не оказалось.
— Чай или кофе? — спросила Оля, введя гостью в дом. Та пожелала чаю.
— Часы пошли? — удивилась она, услышав щелканье стрелок. — Надо же! Они встали, когда Анна Никифоровна умерла. — И пояснила: — Я помогала с похоронами, поминками.
— Как соцработник?
— И не только. — Фима подошла к Василию, попыталась взять на руки, но тот не дался. Ему прекрасно лежалось на подушках. — Я считала ее близким человеком.
— Но ты же говорила, что в доме бывала всего несколько раз?
— Я врала, — выпалила она и залилась краской. На Олю она не смотрела, а следила за стрелками часов. Наверное, их движение ее успокаивало. — Не смогла сразу признаться, потому что у меня проблемы с доверием…
— Но бабушке моей ты доверилась?
— Не сразу, но да. И я жалею о том, что не сделала этого раньше, а дотянула чуть ли не до конца ее жизни.
— На чердаке пряталась не твоя подруга, а ты? — догадалась Оля. Фима понуро кивнула. — Значит, твой отец — бесноватый алкаш? — Вчера она о нем не упоминала вообще, только о маме и сестре. Оля думала, они втроем живут.
— Нет, он вообще не пьет.
— Но бьет?
— Пальцем не трогает. Он почти идеальный… Для всех ольгинцев, кроме меня. Я его ненавижу!
— Но этому должна быть причина!
Серафима угрюмо молчала. Сейчас она больше, чем когда бы то ни было, походила на подростка. Обиженного, протестующего, уверенного в том, что его никто не понимает.
— Поделись со мной, Фима, — мягко попросила ее Ольга. — Как с бабушкой моей. Если она тебя поняла, может, и я смогу?
— Отец не дает нам самостоятельно дышать, — начала она. — Как будто мы пациенты с поврежденными легкими, а он доктор, подключивший нас к аппарату ИВЛ. Только мы здоровы, а он трубку не вынимает… Якобы ради нашего блага! Мать к этому привыкла и ничего менять не хочет. Ее волю поработили давным-давно. У сестры ее и не было. Она слабая не только телом, но и духом. Им хорошо в плену.
— Что тебе мешает из него вырваться? Взрослой, здоровой, самодостаточной девушке?
— Силы воли мне не хватает! Я боюсь окружающего мира. Он чужой, незнакомый. Отец не отпустил меня в Энск учиться. Я получала образование в педагогическом училище, филиал которого в Ольгино. Просто сказал: «Я запрещаю!» Даже голоса не повысил. И я подчинилась. Правда, в качестве протеста вот это сделала, — и, расстегнув две верхние пуговицы, продемонстрировала татуировку ласточки над грудью. — За это меня уже наказали.
— Как?
— Отправили на скотобойню. Там я должна была проработать месяц, пока не наступит первое сентября. А там так страшно и противно… — Она передернулась. — Но если б я была хорошей девочкой, то отец устроил бы меня в упаковочный цех.
— Он работает на мясокомбинате?
— Нет, в школе. Он директор нашей, сейминской.
— Твой отец — Михаил Иванович Горобец?
— И ты его знаешь? Этого святого человека?
— На меня он очень хорошее впечатление произвел.
— Как и на всех, — скривилась Фима. — Поэтому я никому не могла довериться. Расскажи я приятельницам (подруг у меня нет, к сожалению), все посчитали бы, что я с жиру бешусь. Забота его, видите ли, мне не по нраву. Гиперопека. А как жить, не зная отца? Или с тем, кто бухает, дерется? — Она говорила все громче, голос ее дрожал, а над верхней губой проступил пот. — А по мне, лучше бы пил и дрался, тогда я бы убила его и села в тюрьму!
— Что ты несешь? — возмутилась Оля. Ей стало не по себе от таких слов.
— Да, занесло меня, — пробормотала Серафима. — Самой стыдно… — Она взяла чашку с чаем, которую поставила перед ней Оля, и сделала глоток. — Я не родная дочь Михалваныча, может, из-за этого не могу его принять? Все во мне противится его любви и заботе.
— Со скольких лет он тебя воспитывает?
— С четырех. Но я помню, как хорошо было без него.
