На миг я даже онемела от такой наглости, не зная, что и сказать. А Вистинг, наблюдая за нашими пререканиями, рассмеялся и признался:
– Этот маленький хитрец уже предложил мне забрать пса себе. И я почти согласился.
– Что!? – вознегодовала я и мигом поднялась, чтобы одарить Вистинга суровым взглядом. – Я этого пса спасла от пули. Да я за него отдала так нужный нам примус. И вы всерьёз считаете, что после этого я отдам Зоркого вам? Да ни за что. И не забудьте вернуть мои шпильки. Я знаю, что они при вас.
Закончив испепелять взглядом посуровевшего Вистинга, я уже собиралась было уйти, но он не дал. Когда сильные руки легли мне на плечи, я на миг оторопела, не зная, чего ожидать от этого мужчины в следующий миг. А он так тихо и примирительно сказал:
– Дай мне хотя бы шанс извиниться перед тобой.
Извиниться? А это уже интересно. Это очень даже интригует, как и нерешительный взгляд Вистинга.
– Для начала, – предложила я, – уберите руки.
Моё пожелание он нехотя, но всё же исполнил. А потом Вистинг опустил глаза и начал свою речь:
– Тогда, в Квадене, я был слишком груб с тобой. Извини. Просто ты умеешь выводить из себя.
– Я? – захотелось возмутиться мне, но тут Вистинг заметно осмелел и заявил:
– Конечно, ты, принцесса. Я и подумать не мог, что ты окажешься такой коварной соблазнительницей. Но ты сразила меня наповал, когда отправилась со своим кузеном к непропуску. В то утро ты разозлила меня больше всего.
– Так это я разозлила? – не переставала я дивиться такой наглости.
– Твоя упёртость просто поражает воображение. Я ещё не встречал таких целеустремлённых особ. Скажи, принцесса, есть ли в этом мире хоть что-то, что может тебя остановить? Или ты готова спуститься хоть в пекло, лишь бы вызволить оттуда своего опекуна?
– Всё, что я делаю, я делаю исключительно для спасения дяди Руди и его экипажа.
– Надо же, – как-то невесело произнёс Вистинг, – а ведь я начинаю ему завидовать. Через пару дней я отправлюсь в здешние горы и если не вернусь, вряд ли кто-нибудь станет с такой страстью кидаться на мои поиски. Пожалуй, некоторые даже обрадуются и вздохнут с облегчением, когда поймут, что меня не стало.
Что он такое говорит? Кто будет рад его кончине? Неужели после смерти жены у Вистинга совсем не осталось близких ему людей? Он потому и предпочитает скитаться по глухим и безлюдным местам, что никому в этой жизни не нужен? Как это грустно. Наверно, из-за своего одиночества он и стал таким вздорным типом. И почему я начинаю его жалеть?
– В тот день, когда я ушёл из Квадена в горы, внутри меня всё клокотало, – продолжал он делиться своими мыслями. – Я всё время задавался вопросом, насколько нужно быть пустоголовыми мечтателями, чтобы в одиночку отправиться в поход через самый опасный участок на острове. И, главное, какие слова мне нужно было найти, чтобы объяснить вам это. А на следующее утро я проснулся с тяжёлым ощущением, что что-то сделал не так. В Квадене мне надо было не политесы с вами разводить, а как здешний мэр, просто сдать вас пограничникам, чтобы посидели в изоляторе и подумали о перспективах своего выживания в дикой природе. Да, мне нужно было просто выкинуть из головы твою выходку с ночным визитом, отодвинуть в сторону все эмоции и действовать, как положено – с холодным расчётом. Только в тот день, когда я это понял, уже было поздно что-то делать. В голове крутилась только одна мысль – вы оба утонули, и виноват в этом не в последнюю очередь я сам. Знаешь, принцесса, каково это, целых три дня ходить по горам, выслеживать толсторогов, а потом разделывать очередную тушу и смотреть на собственные руки в крови? На третий день мне уже стало казаться, что это человеческая кровь – твоя и твоего кузена. Представляешь, насколько это опасная мысль для человека, у которого есть ружьё, а рядом нет никого, кто бы отговорил его покончить с муками совести.
Я слушала его и понимала, что передо мной стоит какой-то другой Мортен Вистинг – не тот распутник, что кадрил меня в поезде, на пароходе и у дома Аструпа, а весьма совестливый, сентиментальный и даже ранимый человек. И это стало для меня неожиданным откровением.
