Как оказалось, речь идёт о сгорбившемся мужчине, что не покинул чум вместе с другими охотниками, а так и остался сидеть на циновке возле занавески их оленьих шкур. Этот страдалец, по мнению шаманки, лет десять назад накликал беду на всех жителей поселения, когда отправился в лес искать сбежавшую важенку, а вместо неё встретил там высокого старика с белой бородой и в белых оленьих шкурах. Нуатувий принялся допытываться у старика, не видел ли он его важенку, а тот всё отворачивался и будто не хотел отвечать. Нуатувий заподозрил, что старик сам похитил важенку, и принялся донимать его неудобными расспросами дальше, да ещё и начал преследовать, когда молчаливый старик пожелал уйти вглубь леса.
– И тогда, – с придыханием сообщила мне одна из хозяек чума, – Нуатувий забежал вперёд и сорвал со старика капюшон и сказал: "Если ты не вор, так покажи мне свои честные глаза". И старик показал. Глаза его были белы как снег, нос подобен клюву ворона, а рот словно бездонная чёрная пропасть. То был Хозяин оленей – великий дух, что повелевает всеми стадами. А Нуатувий обидел его словом и делом. За это Хозяин оленей сделал его увечным, а когда Нуатувий полусогнутым дополз до чумовища, с тех пор и начался среди наших оленей мор. То волки постригут стадо, то зима выдастся такой снежной, что олешкам не отрыть копытом ягель. А тут ещё и чёрный дед объявился – всё нам на беду. Прогневался Хозяин оленей на Нуатувия за его дерзость, заодно решил и наших оленей забрать в Верхний мир вперёд нас. Нуатувию он и вовсе ни одного оленя не оставил – в первый же год все от болезни какой-то пали. Жена его от расстройства померла, сыновья в Сульмар подались. Только брат старшой приютил Нуатувия и его дочку. А этим летом и дочка в Сульмар подалась – убёгом замуж вышла.
– Беда-то какая, – поддержала её хозяйка, что угощала меня рыбой. – Дочка-то его ещё с колыбели другому была обещана.
– Как это, с колыбели? – удивилась я. – Неужели, когда она была совсем малюткой, её сосватали за взрослого мужчину? Он, наверное, сейчас старик.
Мне уже стало жаль незнакомую девушку, я даже начала понимать, почему она сбежала от отца. Но хозяйка поспешила разуверить меня и всё объяснила:
– И жених её тогда сам в колыбели лежал. Обычай у нас такой, как только рождаются младенцы, сразу сговариваем их друг за друга, чтобы, когда вырастут, женихи не маялись с поиском невест. Хотя, в жизни ведь всякое случается. По-разному браки свершаются. Кого в колыбели сговорят, а кто за невесту в чум её отца отрабатывать придёт – тут уж как старшие договорятся. Может за невесту выкуп оленями отдадут, а может её на другую невесту обменяют. Эх, надо было Нуатувию тогда не оленей у Яломатке просить, а дочь его старшую для своего сына. А он решил, раз Яломатке богатый, значит, нужно с него оленей просить для своего стада. Ну и попросил. Да только где теперь те олени? Все померли. И дочка за другим в Сульмар убежала. А что теперь делать, ума не приложу. Выкуп за дочь Нуатувий вернуть Яломатке не сможет, и дочь за его сына тоже отдать не получится. Ой, будет что-то плохое, когда Яломатке за невесткой в наш чум явится.
– А где живёт этот Яломатке?
– Так в другом чумовище, в двух днях пути от нас. А может уже и ближе. Они же тоже кочуют непрестанно. А может Яломатке с сыном к нам завтра приедет, и тогда не миновать беды. Если невесту не предъявить, он сочтёт это страшным оскорблением и точно нам войну объявит.
Надо же, какие страсти царят среди кочевых племён. Да и брачные обычаи не совсем такие как на Собольем острове. Это ведь надо же – обговорить брак, пока жених и невеста ещё лежат в колыбельках. А что делать, когда они вырастут? Вдруг они встретятся и не понравятся друг другу? Или как дочка сгорбившегося Нуатувия – полюбит другого и убежит с ним? Хотя, чего это я тут рассуждаю? Моя ситуация с наследством дяди Руди и Эспином ничем не лучше. Дядя Густав нас тоже не спрашивал, хотим мы быть вместе или нет – просто решил все за нас с Эспином и никаких возражений не принимает. Так что есть нечто общее в тромских и островных порядках. А о сарпальских лучше и не думать. Там, говорят, любой мужчина может взять себе в жёны столько женщин, сколько способен прокормить. Как хорошо, что я не живу в родных краях, а то пришлось бы искать внимания какого-нибудь бедняка, чтобы быть его единственной возлюбленной, но жить при этом впроголодь.
Пока я рассуждала о многообразии брачных традиций, женщины в чуме утратили к моей персоне всякий интерес. Угощения закончились, и каждая занялась своими делами. Кто-то уселся на циновку, чтобы при тусклом свете от костра заняться шитьём из шкур, кто-то плёл из сушёных трав нечто напоминающее корзину. Молодые девушки собрали грязную посуду, сложили её в котёл и вынесли из чума, видимо, чтобы отмыть всё в снегу. И никого как будто не интересовали дети, а они разбрелись по чуму, а некоторые и вовсе выбежали из него без всякого надзора.
