«Она ведь какая, Надя? — подумал он, подходя к госпиталю, ему еще сегодня хотелось сообщить Дмитрию о завтрашнем приезде Нади. — Она ведь такая, Надя-то… Внушит что себе, тогда уж считай конец, другого решения не будет».
Шел девятый час вечера. Окна госпиталя тлели красноватым тоскливым светом. Андрей намеревался переброситься с Кедровым лишь парой фраз и оставить его наедине с известием — он и сам не знал, почему так хотелось обрадовать друга. Но разговор с ходу не получился. Его с трудом пропустили, и только благодаря тому, что Дмитрий в это время находился на первом этаже, в холле, и оживленно беседовал с седым, прямо сидящим на стуле человеком. Дмитрий, не отрывая взгляда, смотрел, как приближался Андрей, все говорил и говорил что-то, казалось, не собеседнику, а кому-то другому, потому что ни разу не повернулся к нему лицом. Андрей подошел к столу, и только тогда Дмитрий поднялся, опираясь на спинку стула, с едва скрытой тревогой заглядывая ему в глаза. Но руку подал спокойно, без суеты и представил Андрея собеседнику:
— Мой друг, — назвал его по фамилии. И добавил: — Машинист, притом, кажется, отличный. А это, знакомься, Андрей, профессор Шерников, Юрий Васильевич. Из педагогического института.
Шерников поднялся, будто раскрылся складной метр, расправив прямые углы, образованные спиной, тазом, коленками, ступнями. Подав руку и поздоровавшись, Шерников сел, вновь образовав из складного метра прямые углы.
— Спешишь, как всегда, или чуть побудешь с нами?
— Побуду, — сказал Андрей, вдруг изменив свое прежнее решение: в кои-то веки случается такая компания. Нет уж, он посидит, потерпит ученый разговор. Но остался он не из-за этого, нет. Ему было приятно, что к Дмитрию приехал профессор, что у них общий разговор. Это поднимало друга в его глазах. Андрей в юности увлекался астрономией, мечтал открыть новые планеты, а они обязательно должны еще быть. А вот стал машинистом, таскает на буксире то солнце с восхода на закат, то луну, огромную и красную, которую нет сил тащить за собой…
Своим появлением он прервал их уже разгоревшийся разговор, отметив с завистью: «Как им интересно вдвоем!» И тут услышал слова Дмитрия, уверенные и твердые.
— Юрий Васильевич, — обратился он к профессору, — я вам не указал на главную черту характера моего друга Андрея. Он из тех людей, которые не любят стоять на запятках чужих саней. Я чувствую, хотя пока мало с ним общаюсь, мысль его не терпит остановки. Если бы он был ученым, то открывал бы новые взаимосвязи в природе. Новые созвездия. Я вижу его почерк. Вижу и стыжусь самого себя.
«Ты уж не очень-то унижайся, Митя!» — хотел сказать Андрей, но постеснялся: каким-то иным был сегодня Кедров. Сила в голосе, в движениях, в словах. Профессор будто угадал его мысль, стал укорять Дмитрия в недооценке своих сил.
— Вот и зря, вот и зря… — Профессор положил длинную руку на стол, и рука его странным образом сгибалась тоже под прямым углом. Голос у него звучал басовито, как хороший паровозный гудок. — Я читал вашу работу «Война и птицы». Ваша ведь? Запомнил! И как воробьи привыкли к лесу — вовсе не лесная птаха, — потому что там были люди и пища. И как скворцы прилетели на пепелище деревни, нашли! И как у вас впервые появилось желание заключить с немцами мирное соглашение: не стрелять дроф. Они все же подстрелили?
— Да, обили трех. Одна улетела, — ответил Дмитрий, качая головой. — Я не думал тогда о таком «мирном соглашении», просто мне было очень жалко птиц… Не поняли.
— Я где-то читал… Дело было при взятии Кенигсберга. Фашисты засели в зоопарке. Перед тем как бежать, начали убивать зверей. Один наш старшина не выдержал, взял белый флаг: «Не стреляйте зверушек…» Они убили парламентера.
— Да, это было. Я разобрал еще не все свои дневники, — вздохнул Дмитрий и повернулся к Андрею: — Ты не посмотрел чемодан?
— Нет, — признался Андрей. — Не люблю рыться в чужих вещах. Вот Надя… — Он не успел договорить, профессор, настроившийся на длинный разговор, прервал его:
— А то, что вы мне рассказали о Лесной Крапивке, весьма интересно, дорогой коллега. — Рука профессора ушла со стола, чтобы образовать новые прямые углы. — Я мог бы сформулировать тему вашей будущей работы: «Антропогенные изменения малых рек и численность водоплавающих». Хотя… Хотя речь может идти об орнитофауне вообще. Но если внять голосу здравого смысла, то я бы ограничил первую ступень работы именно водоплавающими. Вторая ступень, утилитарно говоря, это докторская диссертация. Тут речь пойдет об орнитофауне малых рек вообще. Это для науки пока что туман.
Андрей видел, как Дмитрий нахмурился, пальцы правой его руки отбивали дробь. Андрей понял, что его друг в чем-то сильнее профессора, и обрадовался этому. «Чем же, чем? Покажи!» Он видел также, что Дмитрий стесняется спорить с ученым. «Но ведь не удержишься. Не удержишься все равно, так давай сразу. Эх ты! Быть бы тебе немножко посмелее…» К его радости, Кедров, хотя и смущаясь, оговариваясь, начал свою речь, то загибая, то разгибая обшлаг халата:
