— Вроде нарочно — р-раз мне подножку. Хуже не может быть. — Андрей бросил на стол поплавок. Тот, подпрыгнув, покатился. — Звоню утром в депо насчет расписания, а мне: Коноплин за Зуями состав разорвал. Как разорвал? До меня как-то не дошло сразу. А сообразил — за голову схватился. Это же по мне удар, с размаху и по скуле. Мордоворот, иначе говоря. Так и вышло. Отменили мой очередной тяжеловес. Перестраховщики! Нет, ты подумай, а? — Заметив, что сестра собирается уходить, Андрей попросил захватить дневники Дмитрия, они вон в том чемодане. — Страсть не люблю копаться в чужом, — добавил он, оправдываясь. Подняв чемодан, стоявший на полу, он легко бросил его на стул, расстегнул ремни. — Вот! Из Европы! — И постучал пальцем по коже: — Хоть сапоги шей. Добротная!
Надя открыла чемодан и неожиданно для себя замерла над ним. Тут лежали две простенькие рубашки: белая, ситцевая, уже не раз надеванная и стиранная, и фланелевая с незамысловатым зеленым рисунком и застежкой «молния», выгоревшая на плечах. Осторожно взяла их, точно боясь, что они рассыплются, положила на стол. Дальше лежали трусы, майки, нижние рубашки, кальсоны. Непривычно дрогнули руки, когда она брала всю эту стопку. В этом было что-то запретное, чего она не должна была касаться, не должна узнавать о человеке такое, что не надо ей узнавать. Осторожно положила белье на стол и тут увидела, что пуговка на рубашке раздроблена. Не иначе мать спешила, раздавила бельевым вальком. Потом она нашла записные книжечки, иные до того затрепанные и грязные, что их невозможно было взять в руки. Она бережно завернула их в газету и перевязала шпагатом. Укладывая обратно его белье, вспомнила о разбитой пуговице, поискала ножницы, отрезала ее остатки. Порылась в шкатулке у Фроси, нашла сносную пуговицу, быстро и ловко пришила, будто век этим занималась.
Да, пожалуй, прав Андрей, когда отказывается рыться в чужих чемоданах. Люди укладывают в них вещи не за тем, чтобы о них знали другие. А тут еще эта пуговица…
Но, войдя в госпиталь и почувствовав себя в строгой и привычной обстановке, Надя забыла и о кедровском чемодане, и о пуговице. А записные книжки стали вдруг для нее просто свертком, который требовалось передать.
Полковника Вишнякова Надя застала еще на работе — и по субботам он оставался в госпитале допоздна. Он ждал ее. Снимки ноги Кедрова лежали на столе. С непривычной дрожью в руке беря их один за другим, Надя закрепляла снимки, подолгу рассматривала, откладывала, возвращалась к прежним. А полковник говорил одышисто: да, он ждал ее. Вместе было бы легче разобраться в ее железной постройке. Сама придумала? Кто выполнил? Брат в деповской мастерской? Да, постарались! Случай был сугубо спорный, если не хуже. Ногу она сохранила, видно, чудом. Но опасность осталась. Что она думает об этом? Между тем Надя смотрела и смотрела снимки, будто на них было запечатлено прекрасное живое существо, а не раздробленная кость, стянутая нержавейкой с уродливыми наростами односторонней костной мозоли. Но теперь, когда удалены не прижившиеся обломки, молодая костная ткань образуется и тут.
— Знаете, — сказала она, оторвавшись от снимков. — Я смотрю на это оптимистично. Если не сочтете меня нескромной, хочу похвалить ваши руки и мысль. Я, зная этот случай, сделала бы почти то же.
Полковник от волнения тяжело задышал.
— Спасибо!.. Я волновался… Боялся ошибки. Хотите повидаться с капитаном? У него, мне докладывали, посетители нередки.
— Да, я хотела бы повидаться.
И вот они уже второй час сидят в холле на первом этаже, где вчера Дмитрий хорошо поговорил с Шерниковым и Андреем, а сегодня утром посидел с Симой. А потом была бессонная ночь, ночь надежд и мечтаний. Надя приходила к ному в мыслях, ласковая и желанная, милая и любимая женщина. Он хотел ее, и это непреодолимое желание было трепетным и чистым, как у юноши. До сих пор он душил в себе это желание. Любовь к ней была трогательной и бесплотной, и он не представлял, что она может быть другой. Теперь же ему все виделось по-другому, по-плотски сильно, и никогда уже не вернется застенчивое чувство десятиклассника к молоденькой, ничего не подозревающей учительнице. Новая любовь Кедрова, родившаяся в эту ночь, была зрелой, мужской.
— Надя, — сказал он, когда разговор о его ноге и ее делах в больнице, кажется, подходил к концу. — Я устроился в Теплых Двориках. Да, да! Не делайте больших глаз. У меня уже есть работа, есть жилье…
— Знаю… — сказала она, вдруг сразу замыкаясь. — Вы вольны в своем выборе. Хотя это меня смутило.
— И показалось назойливым?
— Может быть… Но я вас поняла, Дмитрий. Твердость ваша мне, признаюсь, приятна. — Она встала, отошла к окну, вернулась, остановилась. — Думаю, много думаю… — услышал он ее голос позади себя. Он был глубокий, но, черт возьми, почему так рассудочно то, что она говорит? — Вы как-то вошли в мою жизнь, это я только что поняла, и в жизнь брата. Он любит вас, и меня тоже, верит, что его любовь может соединить меня и вас. То, что он хочет, он хочет искренне, желая нам добра. Но ведь мало его любви?
— А моя не в счет?
