Она молчала. Дмитрий повернулся и увидел: Надя следила за Любушкой и низкорослым больным с «хирургическим» носом. Любушка то и дело поглядывала в их сторону. Надя вздохнула.
— Эта милая девушка, Дмитрий, явно влюблена в вас, — заговорила Надя. — Я ей завидую. И Манефе завидую. У меня к ней даже ревность. А вот к вам у меня чувство, как к человеку, перед которым я виновата. А в чем? В том, что не вылечила? Но я готова, готова все сделать… Я ваш вечный доктор.
Он не сказал, а простонал:
— А я жду жену, вас жду. Жена моя! Никогда, никому не говорил таких слов. Сейчас — как перед расставанием, как перед смертью.
Надя, не ожидавшая от него таких взволнованных слов, считавшая, что робкий капитан и не способен на них, стояла растерянная. «Почему, почему я отношусь к нему только как к больному? — думала она, молча глядя на него. — И почему мне нехорошо, когда сестра так ревностно следит за нами? Почему я ушла из комнаты Манефы и устроилась у Зои Петровны? Обиделась на обман? И откуда у меня вина перед ним? Не полюбила его… Но разве я в этом виновата?» Она подошла, села рядом, положила руку на его плечо. Теплое его тело под халатом заставило ее вздрогнуть и смутиться.
На станции перед отходом вечернего местного поезда Андрей не встретил никого, кроме своих — Умрихина и Воронова. Ребята были с вещевыми мешками за спиной, в которых позвякивали инструменты, и с удочками. В пути Андрей прошел все вагоны, но никого из деповских рыбаков — а он их всех знал в лицо — не углядел.
За ночь они втроем натаскали ведро окуньков. Вроде бы отошли от травмы, нанесенной им коноплинской аварией, вздремнули в стоге сена. С утренним поездом ждали подкрепления, но никто не прибыл. И они, сдав улов Манефе, принялись за дело. В засыпке на стене нашли они покрытую толстым слоем мучной пыли схему установки. Умрихин, добротно знающий электротехнику, оказался незаменимым руководителем работ. Помольцы-колхозники подсобили установить генератор на готовую площадку, поднести к ямам, выкопанным Вороновым, столбы. К вечеру в пыльном полумраке мельницы загорелись две лампочки. На счастье, их привез с собой Умрихин для проверки кабеля, или, как он лихо, по-монтерски, говорил, прозваниваиия.
— Вот и дедов, — сказал под конец Андрей, укладывая инструменты и с внимательностью поглядывая на Манефу, которая к тому времени принесла остатки зажаренной рыбы и пол-литра водки. (Уха была съедена в обед.) Манефа чуть ли не весь день провела с ними: то подносила кабель, то подавала инструменты, а то стояла на высокой кромке берега и смотрела, как они работают. Вечером она была необычайно задумчивой. Ужинать вместе отказалась: «Лекарства надо больным дать, накормить, а то скоро наши из колхоза вернутся. У меня все должно быть в ажуре…»
Неловкую скованность чувствовал и Андрей. А когда девушка ушла, он то и дело поглядывал, не покажется ли она вновь. «Вот так незадача!» — думал он растерянно.
О Наде Андрей в этот день думал мало, лишь спросил однажды Манефу, рано ли приедет из деревни сестра. «Со всеми вместе, — ответила та неохотно. — В больницу утром не завернула, сошла раньше, на разъезде. Бобришинские поля там рядышком».
Андрей еще раз приезжал в Теплые Дворики, теперь уж с ватагой рыбаков. Поставили столбы, натянули провода. Через две недели вечером на поляне впервые загорелись электрические фонари.
Больных было немного, прием подходил к концу, как вдруг в «ожидалке» послышалось топанье ног и в кабинет, оглядываясь, будто за ним гнались, вошел старик, осмотрелся, запоздало стащил с головы фуражку с помятым козырьком, пригладил ладонью мокрые свалявшиеся редкие волосы.
— Значит, молодца доставили, — заговорил он, поглаживая сивую бороденку, тоже слипшуюся от пота. — У мельницы застигли. В траве прикорнул и вроде спит по пьянке. Взглянул я: батюшки, сапожище у него с дырой, а вокруг трава красная, как, скажи, флаг. Ну, мешки я поскидал на мельнице, а его, стало быть, в телегу. Ввести? — Старик вопросительно взглянул на Надежду Игнатьевну.
— Можно! — разрешила Надя.
— Говорит, раненый… Слышите? — значительно произнес старик.
«Раненого» ввели под руки старик и парень лет шестнадцати.
— Сунцов? — удивилась Надя. — Что с вами? Садитесь на кушетку. — Открыв дверь в соседнюю комнату, оказала: — Позовите Манефу! Так что с вами? — снова обратилась она к Сунцову. Тот сидел сгорбившись, в своем таком ненужном в летнюю пору ватнике, без фуражки, В волосах его темнели приставшие травинки. Взгляд Сунцова был обращен на дверь, из которой вот-вот должна появиться Манефа.
— Трактор ремонтировал. Коленвал сорвался с тали. Сапог вот продырявило.
— Сам пришел?
— Не упомню, доктор…
