Манефа, рано поутру навестившая Виссарионовну, обомлела, встретившись в дверях ограды с главным врачом. Вначале она подумала, уж не со старухой ли что стряслось или медицина на самом деле торит сюда дорожку, но, вспомнив про Кедрова, тут же с досады стукнула себя по лбу: «Олух, олух царя небесного!» Но сказала, не в силах сдержать радостно-озорной улыбки:
— С разговением, подружка! А глаза-то распахнула, боже мой, весь мир покоришь…
И ждала: взъерепенится недотрога, обругает хулиганкой или пройдет, не удостоив и взгляда, это ее-то, свою самую близкую и самую понимающую подругу! Но Надя сдержанно улыбнулась, и в улыбке ее Манефа уловила виноватость и скрытое сомнение.
— Проспала, надо же! Дмитрий ушел, а я думала, полежу немного. И вот…
И как-то непохоже на нее прозвучала эта наивная жалоба. Манефа чутьем угадала: что-то не так было, не так. Но это лишь на миг омрачило ее, и тут же она бросилась подружке на шею, стала обнимать, целовать в пахнувшее холодной водой лицо.
— Да он такой, Дмитрий-то твой, любить будет, жалеть будет. Надя! Да ты самая счастливая на всем белом свете!
— Ну что там? — спросила Надя уже озабоченно. — Ты дежурила?
— Да. Только что сдала. Ничего особенного. Бабу из Подсосенок привезли. Не сегодня-завтра окочурится.
— Манефа! Уйми язык. Что за женщина? Кто смотрел? Диагноз? — Пожалела: — Надо же со мной такому случиться…
— Все смотрели, успокойся.
— Да что с ней?
— Что? Старость… Сама не знает, сколько ей лет. Отродясь я не видывала: пульса нет, а глаза живые, умирать не хотят.
— Анастасия Федоровна?
— От нее не отходит. Как же!
— А ты здесь зачем? Что тебе надо?
— Не волнуйся, ничего такого. Постряпать затеяла. Печка у Виссарионовны — одна мечта… Договорюсь на воскресенье.
Не пошла — побежала Надя полем. Снег на дороге не утоптан, сыпучий.
На открытие рентгеновского кабинета ждали приезда Дрожжиной.
Много «слез пролила» Надя у Цепкова, в облздравотделе, и в районе тоже, пока получила аппаратуру, уже не новую да и некомплектную к тому же. И вот наконец все готово.
Еще утром должна была прибыть секретарь райкома партии. Вася-Казак не раз бегал к мельнице, надеясь встретить ее, но вскоре махнул рукой. Уже перед сумерками еще раз вышел на дорогу, увидел след легких саней, который и привел его к стожку сена у конюшни. Вороной жеребчик лениво жевал сено. В санках, сплетенных из ивовых прутьев, уткнувшись лицом в серый воротник тулупа, спала Дрожжина. Брови ее и шапка надо лбом закуржевели от дыхания. Вася-Казак осторожно подошел, взял упавшие на снег вожжи, легонько тронул женщину за плечо. «Такую бабу жизнь ухайдакала», — подумал он жалостливо. Глаза Дрожжиной, просветленные после короткого бегучего сна, распахнулись, недоуменно остановились на его лице.
— Здравствуйте, Домна Кондратьевна! — сказал весело Вася-Казак. — Ждем вас не дождемся. Как поспали?
— Тише! — Дрожжина заговорщически наморщила губы, веля ему молчать. — Садитесь!
Вася-Казак плюхнулся на козлы. Вороной жеребчик играючи вынес санки на поляну и, чувствуя вожжи, кося налитым кровью глазом на незнакомого седока, уверенной рысью пошел прямо. Но тут натянулась левая вожжа, жеребчик, как бы радуясь ощущению власти человеческой руки, круто повернул, санки занесло, и они, накренившись, какое-то время скользили на одном полозе, потом оперлись на другой, выровнялись.
Дрожжина энергично выскочила из саней, сбросила черный, с большим воротником тулуп. Она была в темно-синем бостоновом пальто, отороченном по подолу и рукавам светлой смушкой, и с таким же смушковым воротником, только он был чуть потемнее.
— Рисковая вы, Домна Кондратьевна. На таком чертике, да одной? — сказал осудительно Вася, беря жеребчика под уздцы.
— Он послушный, — ответила довольная женщина. — Напоите его. Овес под козлами. Тулуп пусть где-нибудь в тепле повисит. Часа через два поеду к Бобришину.
— На ночь-то глядя! Волков не боитесь, Домна Кондратьевна?
— Волков? Да, Василий, тут ружьишко в сене, вынеси и его: как бы этот чертенок не погрыз ложу… — Дрожжина похлопала жеребчика по широкой шее, тот попрядал ушами, копнул снег копытом. — Ну, ну! Знаю, что домой пора.
Надя и Зоя Петровна, увидев в окно секретаря райкома, поспешили на крыльцо, не успев одеться. Дрожжина сердито замахала руками, они исчезли и снова показались уже в накинутых на плечи пальто. Дрожжина подходила к крыльцу, как всегда, твердо ступая, чуть склонившись вперед, будто преодолевая течение воды, вся ее фигура выражала уверенность и силу. В рентгеновском кабинете в неторопливом ожидании стояла у щита техник — хрупкая девчушка Таня Заикина, чувствующая себя настоящей хозяйкой хотя и небольшого, но такого важного и нужного для больницы дела. Как только вошли врачи и сестры, а затем и Дрожжина, о чем-то увлеченно говорящая с Надей, Таня задернула на окне черную плотную штору, щелкнула выключателем. Кабинет залил матовый электрический свет. Надя вышла вперед и, оглядев полукругом стоящих врачей и сестер (вот их уже сколько!), заговорила, тая взволнованность:
