— И это верно, Зоя. — Дрожжина насупилась. — Придется годик подождать, дорогие мои. А детского врача обещаю. С нового года вам передадут ставку педиатра из Пыжанской больницы. Детского отделения у них нет, а ставка заведующего числится. Хотят строить, да когда это еще будет… А вот с ремонтом и оборудованием корпуса, право, не знаю… И в облисполком ходила, и в обком.
Наде не хотелось верить, что там нет людей, которые не могли бы понять, что откладывать организацию широкой медицинской помощи детям хотя бы на один год — всего на один год! — такая ошибка, которую потом не поправишь. И она горячо высказала эту свою мысль.
— Ну, Надежда, да разве у партии только эти заботы? У нее, как ты знаешь, масса и других. Народ надо кормить. Люди кровь проливали, жизни не жалели… Должны мы о них думать? В сельском хозяйстве, ты видишь, — прореха на прорехе.
Надя приложила ладони к пылающему лицу. Ей так не хотелось, чтобы этот прекрасный день кончился ссорой, но удержаться не было сил, И она заговорила. От необычного волнения и растерянности речь ее была сбивчивой, непоследовательной:
— Почему наши заботы кажутся маленькими? Маленькая у нас работа? Но маленькая работа только тогда маленькая, когда она пустая. Нет, не соглашусь, никогда не соглашусь, что сейчас нельзя помочь детям.
— Ладно, — остановила ее секретарь райкома. — Успокойся и проводи меня.
Когда они вышли, Дрожжина взяла Надю под руку, заговорила:
— Не пойму я, подружка, то ли каприз это у тебя, то ли ты слишком торопишься. А торопятся по двум причинам: или переоценивают свои возможности или недооценивают. А на вещи надо смотреть объективно.
Надя проговорила:
— Боюсь тщетности усилий. Душа ведь тоже имеет предел крепости. Устает человек.
— Милая моя подружка, ты еще только начинаешь. Советую тебе: научись ценить дороже золота то, что уже сделано, и не бояться, что не сумеешь сделать то, что еще предстоит.
Все это звучало, может быть, как истина, но Надя не могла ее принять. Говорить еще что-либо больше не хотелось, и они молча распрощались.
Рентген был каждый день в ходу. Продолжалось обследование инвалидов, детей, выявление ревматиков — в только что открытую торфолечебницу поступили первые пациенты. Анастасия Федоровна, прекрасно понимая, что ревматизм лижет суставы, а грызет сердце, больше всех занимала рентген.
Надя решила поинтересоваться здоровьем председателей колхозов. Долго не удавалось их заманить, но, воспользовавшись совещанием в МТС и помощью Бобришина, она все же собрала их в больнице. И вот они сидят у нее в кабинете, довольные проявленным к ним вниманием медиков.
— Ну что, товарищи, у всех врачей побывали? И на рентгене? Теперь мы начнем приглядывать за вашим здоровьем постоянно. Не будете слушаться — через райком достану, — шутливо предупредила Надя.
Она не ждала ответов на свои вопросы, и без того зная, что все председатели колхозов, приглашенные для медицинского обследования, прошли его. Знала, как приглянулся им рентгеновский кабинет. («Что тебе госпиталь», — сказал Бобришин.) Доктору просто приятно было задавать эти вопросы. Председатели осмотрели больницу, узнали про ее житье-бытье.
— Эх, — сказал Бобришин, выйдя из «заразного», как тут называли инфекционное, отделения, стоящего чуть на отшибе, над рекой. — Отдал бы мне Мигунов эту больницу. И сотворил бы я тут колхозную лечебницу санаторного типа.
Председатель Ковшовского колхоза «Свет» Ушаков Яков Егорович, в недавнем прошлом инструктор Великорецкого райкома партии, длинный и тонкий как жердь, мужчина лет сорока, просидевший всю войну в тылу из-за язвы желудка, покачал головой: «Зовут тебя, Кирилл, колхозным кулаком. Кулак ты и есть! Себе, себе бы нагрести поболе…» Бобришин ответил, не моргнув глазом: «Так ведь маются ею, этой больничкой. Спокон веку маются…» Надя, слышавшая препирательство, попервости обиделась на Бобришина за это «маются», но вдруг сейчас, когда надо было начать с председателями трудный разговор, вспомнила про обидную маету и подумала, что начать с этого беседу было бы в самый раз.
— Вы уж извините, Кирилл Макарович, — обратилась она к Бобришину, следя, как он одной рукой трудно свертывает цигарку. — Подслушала я, нечаянно подслушала ваш разговор о том, как Мигунов «мается» нашей больницей. А вы не боялись той самой маеты, когда прицеливались к нам своим хозяйским глазом?
Бобришин чуть смутился, но, как всегда, тотчас нашелся, положил на подоконник свернутую цигарку, стряхнул с полы серого пиджака табачные крошки, сказал:
— Что же, Игнатьевна, можно было бы прикинуть: цена путевок, дотация из колхозного фонда, потянул бы…
Ушаков опять покачал головой, другие — кто осуждающе, кто одобряюще — взглянули на Бобришина.
