Надя не ответила, она не слышала, что говорила Манефа, и неуверенным шагом пошла в ночь. Теперь Серому ничего не оставалось, как охранять ее, не отставая ни на шаг до самого дома. Но что такое? Она прошла свой первый дом, где они жили вместе с Фа, и второй, вошла в лес, перешла ужасно пахнущую железом и мазутом дорогу. Вот и поле. Серому была знакома эта дорога. Он бегал по ней с Фа. Добрая молодая хозяйка всегда бросала ему кусок мяса, пахнущий свежей кровью. Зря он оскорбил Фа своим рычанием, каялся пес. У него, как и у людей, всего одно сердце, и разорвать он его на две одинаковые части не может. Он бы мог вернуться, загладить свою вину, но как оставить хозяйку Дян, если она даже его не замечает? А раз это так, то он не может оставить ее и на минуту. Ведь бывало же, что она вдруг вспоминала о нем.
Они вошли в село, но направились вовсе не по той дороге, по которой Серый бегал с хозяйкой Фа. На всякий случай он тявкнул, покрутился на развилке, но старшая хозяйка даже не оглянулась, и он понял, что она знает, куда идти. Серый бежал, фыркая. Чужие запахи раздражали его, тревожили, и он все время был настороже.
Вдруг Дян остановилась, оглядываясь по сторонам, и решительно направилась к невысокому дому со светлыми пятнами окон. Когда она постучала в одно из них, Серый сел на задние лапы, от волнения язык его вывалился, глаза загорелись зло и дико. И тут хозяйка впервые вспомнила о нем. Оглянулась, позвала:
— Серый, друг ты мой…
Голос ее прозвучал мягко и печально, и звериное сердце Серого ослабло. Он сунулся ей под ноги, дружески захватил в пасть руку в перчатке, пахнущей лекарствами. Ему был омерзителен этот запах, но он готов был стерпеть и его ради хозяйки.
Скрипнула, отворяясь, калитка, в ее провале высветлилось лицо с темными вмятинами глаз.
— Надя, ты? Одна? Проходи!
Голос Дмитрия заставил ее окончательно прийти в себя от странного глухого оцепенения, и она, сделав шаг ему навстречу, вдруг остановилась. Она шла сюда, казалось, придерживаясь какой-то невидимой стены, и стена эта сейчас рассыпалась, держаться стало не за что. Надя пошатнулась, взмахнув руками. Дмитрий подхватил ее, и они медленно, неуверенно стали сливаться с темнотой, пока совсем не исчезли в зеве калитки. Из темноты раздался повелительный голос мужчины:
— Серый, ко мне! — И еще раз: — Ко мне!
Серый понял, что это относится к нему, но не шевельнулся. В нем дрожал каждый мускул, каждая шерстинка, он боялся чужой темноты. Но там была Дян! Что же она молчит? Он ждал ее голоса, но услышал новый приказ:
— Ко мне!
И он прыгнул через порог в темноту. В ней уже были рассеяны ее запахи, и это была уже не страшная темнота. В дом все же он не вошел, а остался в сенях, за дверью, лежал, прядая ушами, прислушиваясь к звукам и голосам.
Дмитрий снял с Нади перчатки, пальто, про себя удивился ее праздничному наряду. Посадил к столу, поставил на плитку чайник. Глаза его неотрывно следили за ней. Вот она встала, подошла к стене, на которой были развешаны гербарии, сделанные Виссарионовной, коллекция бабочек, выполненная Ниной Морозовой, ученицей. Долго рассматривала чучела дятла и дрозда-рябинника. «Чем же ему приходится заниматься, а? — думала она. — Люди напряжены, как в войну. Ах ты, Дима, Дима!» Она была непривычно подавленная и тихая. Что-то с ней случилось, что-то сломалось в ней. Ни разу не взглянула в его сторону, как будто была тут совсем одна и вовсе не нуждалась ни в чьем обществе. Потом села к его столу, заваленному учебниками и домашними работами школьников: «Внешнее строение тела членистоногих»… Среди всего этого бросилась в глаза фотография старой женщины в черной кофте и черном платке. Лицо ее было узким и вытянутым, глаза, знакомые глаза, в горестных морщинах бед и старости. Надя догадалась — его мама. «Как хорошо, что у него есть мама. Вот была бы у меня». Подняла фотокарточку и увидела письмо, лежавшее тут же, среди будто расползшихся по листкам детских работ членистоногих. Прочитав первые строчки, она уже не могла не дочитать его до конца. Оно начиналось без обычного обращения, а мужественными и строгими словами:
