«Крепись, Дмитрий, мы, охотники, приучены к молчаливости и в радости и в горе. Вчера похоронили прах твоей мамы, а моей сестры, Авдотьи Семеновны. Болела она тихо, не мешая людям, и умерла тихо, не обременяя их. Она не велела срывать тебя с лечения, что бы ни случилось дома. Говорила: хватит уж, один раз навредила ему, другой бог не простит. И еще говаривала мне, что зовет ее Степан Захарович. Объяснял я ей: брось, не думай, не внушай себе, не надо, так нет — зовет, и все. И тебя вспоминала, хотелось ей верить, что ты здоров, залечил свои раны. Один, говорит, он у меня, Митюша-то.
Ее нашли утром, на дороге к озеру. Она лежала в пыли. На лице ее была улыбка. Так, с улыбкой, и похоронили.
Дом я заколотил. Если пригодится, отпиши, не пригодится — продам… Опустело гнездо Кедров, как вас звали когда-то в деревне…»
Надя долго сидела молча, не поднимая от стола головы. Строчки письма дяди Никифора прыгали перед глазами. Только услышав скрип половиц под ногами Дмитрия, она подняла голову, увидела его с чашкой дымящегося чая, спокойного, даже слишком спокойного. Кажется, он был недоволен ее приходом. «Показалось», — отмахнулась она, как от чего-то невозможного, и заговорила, вставая:
— Я пришла к тебе. Совсем. Измучила тебя… Это ужасно. У тебя горе. Я не знала…
Он стоял, не слыша, как позванивает о блюдце ложка в его дрожащей руке.
— Да поставь ты чашку, — мягко, но повелительно сказала она.
Он справился с волнением, поставил чашку.
— Измучила меня? И только? — трудно, но твердо выговорил он.
— Устала я, не сказать, как устала одна. Я полюблю тебя, Дмитрий, крепко, как никто тебя не любил… — На миг осеклась, добавила: — Никто, кроме матери. Да!
Она не сказала, что любит, но сказала, что полюбит его. От волнения он этого не заметил. Но волновался он не столько потому, что она пришла, сколько потому, что все случилось так, как предсказала ему Виссарионовна. Он не любил фатальных случаев, из них не было выхода. А тут была именно фатальность. Ему хотелось побыть сегодня одному. С памятью о матери.
Уже в первые минуты Надя почувствовала это. Но отступать было поздно, да и некуда. Она бы не отступила, даже если бы захотела. Для нее в эту минуту не было на свете более страдающего, незащищенного, а потому близкого человека.
Она давно была любима, и он ждал, ждал каждый день, что это придет, должно прийти, и только сегодня он бы не хотел этого. Но ведь вместо одной женщины, которая любила его сильнее всех, но не могла любить бесконечно, пришла другая и как бы взяла и понесла ту любовь, любовь к нему. Какой будет эта любовь, ни он, ни она еще не знали.
Так неожиданно для себя и друг для друга стали они в эту ночь мужем и женой.
Собрание затянулось, и Зоя Петровна вернулась домой поздно. Спешила успокоить Надю рассказом, как шел дальше разговор, что Куклан «имел бледный вид», а Мигунов только о том и беспокоился, чтобы не ссорили его с коллективом больницы. Конечно, Надя ушла зря. Пусть не все ее любят, но в обиду никогда не дадут. В это она должна была бы верить. И вдруг открылась: не поверила. Слабость? Да! Может человек ослабнуть хотя бы на миг, на минуту, на час? Может. Кто за это осудит?
В пристройке не было света. Зоя осторожно вошла, постояла, пока глаза привыкли к темноте. Кровать пуста. Что же это? Где она? Наверно, у Манефы. Правильно сделала, что ушла к ней. Манефа хорошая подруга. Как они с Лизкой разоблачили Куклана! Оказывается, в поездках по участку он валяет дурака. Летом в Ковшах вместо работы днями шлялся по лесам, собирал малину, браконьерил на реке. Какая там диспансеризация! Учителя Теофилова по небрежности чуть в могилу не свел. Анастасия Федоровна спасла человека, и теперь он вернулся к работе. На хуторе Лесная Крапивка по праздности оказался, хотя и должен был осмотреть всех. Опять же случай спас Катерину Колотову. У нее нашли воспаление желчного пузыря. Вернулась домой работоспособной. Говорила Лизка, Кедров в судьбе Катерины сыграл какую-то роль.
И как растерялась Зоя, когда узнала, что у Манефы Надя не ночевала. Дело оборачивалось бедой.
О Кедрове и о селе Теплые Дворики никто и не подумал.
