— Я хочу преподнести несколько живописных картинок и вовсе не собираюсь опровергать моих коллег, — так начал Антон Васильевич свою речь, едва Анастасия Федоровна успела сесть на свое излюбленное место возле стола, справа от председателя. — Картинка первая. Бабье лето. Погода хоть куда. В колхозах страда. Идут обозы с хлебом. У стационара нашей больницы сидит Петр Селиверстович Объедков из деревни Коршуниха. Положили его с пневмонией. Но вот он уже на ногах. Ловит за халаты проходящих врачей и сестер: «Выпишите, здоров я. Нет мочи торчать тут. В колхозе беда — мало рабочих рук». «У вас хрипы в нижнем отделе левого легкого», — говорит ему «главный» терапевт. Чуть не плачет бедный колхозник.
Картина вторая. Суббота. Зоя Петровна обходит лечебные корпуса, хозяйственные службы. Завтра воскресник! «Чем ты помог родной больнице?» Вроде: «Чем ты помог фронту?» Выходят на воскресник врачи, сестры, санитары. Петр Селиверстович и его соседи по палате схватили кто конопатку, кто пилу, кто топор. Сообразили мужики, для какой цели они оставлены…
Картина третья. На приеме инвалиды. Врачи с серьезным видом обследуют, дают направления, советы. Доверчиво воспринимают все их заботы увечные люди. Но вот под тремя дубами лежат бревна. Кому-то нужен дом, большой дом. Безногие, безрукие инвалиды берутся за бревна, укладывают. И так до поздней ночи…
Картина четвертая…
— Хватит, — остановила его Анастасия Федоровна, — хватит. Чужак вы, Антон Васильевич… Над святым смеетесь!
— Разрешите закончить, Зоя Петровна? — спокойно осведомился Антон Васильевич и, не дождавшись ответа, продолжал: — Значит, четвертая. Лето. Страда в разгаре. Прибегают в больницу люди за помощью, в обрез времени. А в больнице — один врач. Сидят, ждут. А где же другие? На периферии? Занимаются врачебной помощью больным? Нет, гоняются за здоровыми. Мельтешат под ногами, мешают работать.
Картина пятая. Впрочем, хватит. А то действительно меня поймут как чужака. Кстати, Анастасия Федоровна, сор из избы чужаки никогда не выносят. Его выносят всегда свои.
Он сел. Собрание молчало. Все смотрели на главного врача, ждали, когда она встанет и бросит в лицо этому завистнику слова, которые он заслужил. А она знает эти слова. У нее они самые сильные. Но Надя сидела у стола, с другой стороны от Зои, безучастная и сторонняя, как будто то, что происходило тут, ее вовсе не касалось, как будто и не слышала, что говорил доктор Семиградов. Но вот она обвела взглядом собравшихся, на ком-то остановилась. Взгляд ее был где-то далеко, пожалуй, нет, не далеко, он не выходил из нее самой. Потом она встала и медленной походкой вышла из кабинета под непонимающими взглядами ее сослуживцев, друзей и недругов. Никто ее не остановил, никто не сказал хотя бы слово. И как только за ней закрылась дверь, в кабинете вдруг вспыхнула висящая под потолком лампочка. К ней уже привыкли, забыли, что она торчит там, но тут вдруг все вспомнили, уставились на нее, ослепленно щуря глаза, еще не понимая, что случилось.
А в это время монтеры закончили сборку щита и решили опробовать рубильник внутреннего освещения.
Первым, как это и полагалось солдату, опомнился Вася-Казак. Он вскочил со своего места у дверей, кинул в потолок затрепанную кубанку, заорал, оглушая сидящих:
— Ур-р-ра-а-а! А это картина пятая…
Все повскакали с мест, подхватили крик бравого кавалериста.
— Ну, доктор Семиградов, как вы оскандалите свет? — Вася-Казак вышел на середину кабинета, подобрал шапку, скомкал. — На фронте такие, как вы, — Вася ткнул шапкой в его сторону, — в атаке гибли первыми. Но не от пули врага, от казнящей пули своих же…
— Ну-ну! — Мигунов неторопливо поднялся. По его вспотевшей лысине скользили блики света. — Не надо таких слов. Тут не казачий дозор. Дальше продолжать собрание вроде бы беспредметно… Так, Зоя Петровна? А подумать есть над чем, есть…
Но собрание Зоя Петровна не закрыла. Оно, кажется, только еще началось.
Такое с Надей было после контузии на Украине, в первый год войны, и вот случилось сегодня, на собрании. Она не слышала, что говорили люди, только видела, как они шевелили губами.
Она не могла больше выносить этого немого зрелища и ушла, чтобы освободиться от него.
Серый метнулся ей навстречу, жалобно заскулил, еще по шагам почуяв, что с хозяйкой Дян произошло неладное. Отбежав, он лег на тропу, преграждая ей путь. Но хозяйка шла прямо на него, и он не знал, что бы стал делать, если бы в это время из дверей не выбежала Фа, не остановила старшую, обхватив ее за плечи. Фа пыталась обратно увлечь Дян, но та молчаливо оттолкнула ее и пошла, не замечая собаки. Серый впервые зарычал на Фа, когда она хотела вновь подойти к своей подруге.
— Надь, не уходи. Мы ему выдадим так, что на всю жизнь. А хочешь, мы устроим ему темную?
